После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн
Каждое утро за завтраком с тихим стуком отец ставил перед сыном тарелку с неизменной яичницей и отходил к раковине, избегая Лешиного взгляда. Поначалу мальчик ждал. «Ну повернись же ты!» — просил он про себя. Хотелось выплеснуть всё, что накопилось, рассказать хоть о чем-нибудь. Не обязательно о боли, колющей под сердцем. Не обязательно о маме. И без слов ясно — без нее тяжело. Просто поговорить. Чтобы хоть что-то пробило глухую стену между ними. Не получалось. Стена росла всё выше и выше, с каждым днем становясь толще. Леша молча съедал яичницу, смотрел на сгорбленную спину отца, исхудавшие руки и ноги, заросший затылок. Вздыхал. Уходил, оставляя посуду на столе, — позже помоет. Сейчас у него не хватало сил подойти к раковине, возле которой торчал этот мрачный, серый человек — его отец.
ОСТАВАЯСЬ В ОДИНОЧЕСТВЕ, Леша прокручивал картины из жизни «до» — только ими и спасался. Воображение рисовало образ мамы: ее зеленые с прищуром глаза, длинную русую косу, легкую улыбку, по-девчоночьи алеющие щеки. Мама смеялась, ловко уклоняясь от папиных поцелуев. Он хватал ее, притягивал к себе, обнимал крепко-крепко. Родители застывали, обменивались хитрыми взглядами, потом, обернувшись к Леше, бросались к нему. Он, смеясь, закрывал лицо руками, но мамины и папины поцелуи осыпали и осыпали его.
Леша помнил, как мама каждый месяц затевала генеральную уборку, втягивая в нее их с папой. Она превращала рутину в игру: устраивала показ мод, разбирая бельевой шкаф, нанимала сына «посудомойкой» в свой «ресторан», чтобы ему не так скучно было мыть тарелки и чашки, объявляла дом палубой корабля, а папу — матросом, которому надлежало срочно эту палубу отдраить.
Мысли мальчика перетекали к отцу. Леша вспоминал, как они ходили на рыбалку, как папа ловко тянул из реки увесистых лещей и окуней, а ему удавалось выудить лишь мелкую плотвичку, которую он с гордостью преподносил их наглому рыжему коту Кузе.
Кот исчез, когда мамы не стало.
«Не думать об этом, не думать, не думать!» — пытался заставить себя Леша. Тщетно. Теплые, радостные воспоминания каждый раз спотыкались о мамину смерть. Она бесцеремонно вторгалась в его прошлое, накрывая всё черным, тяжелым одеялом. Застывала и темнела мамина улыбка, замирал печальный папа, Кузя из рыжего превращался в серого. Всё так же стремительно, как и в тот день: тромб, скорая, бесконечно одинаковые слова соболезнований.
***
ВСЯКИЙ ХЛАМ В ДОМ отец начал таскать после того, как мамы не стало. Приносил ненужное, грязное, поломанное. Поначалу говорил сыну: «Это я починю. Это пригодится». Потом перестал оправдываться: без слов ставил рухлядь где ни попадя, забивая углы всех комнат, кроме Лешиной. И на том спасибо. Мальчик пытался выбрасывать отцовское «добро». Сперва открыто. Отец не бранился, но долго смотрел на сына тяжелым, пробирающим до мурашек взглядом. Тогда Леша стал выносить хлам из дома тайком, ночью в темноте или пока папа на работе. Оказалось, что тот ведет учет всему, что приносит в дом. «Это всё нужное!» — повышал он на сына голос. Очередной тяжелый взгляд, еще тяжелее — вздох; и выброшенная Лешей вещь возвращалась обратно.
КОРИДОР ДО СЕГОДНЯШНЕЙ НОЧИ оставался свободен. Теперь же в нем появилось вот это! Леша наклонился к темному квадрату, чтобы рассмотреть его поближе, но так и не понял, что это: вывалившийся ящик шкафа, деревянный сейф, мини-комод? Мальчик разозлился: да какая разница что! Очередной хлам! Спотыкаться теперь об него каждую ночь. Он знал: скоро рухляди в коридоре станет еще больше — столько, что будет не пройти. Отец на этом не остановится.
Леша заглянул в приоткрытую дверь отцовской спальни. В полумраке виднелась кровать, как всегда незаправленная, прочий отцовский хлам, и сам отец посреди этого хаоса спал, свернувшись, прижав колени к груди, как испуганный, потерявшийся в большом и страшном мире ребенок. Леше на секунду стало жалко его. Подойти бы, лечь рядом, обнять, но нельзя. Когда Леша был маленьким, отец перед сном приходил к нему в комнату, рассказывал сказки, пел песни. Когда сын вырос, папа заглядывал к нему просто поболтать, обсудить прошедший день, поделиться историей из жизни. Леша обожал эти минуты. Но теперь их тоже не стало.
Отец перевернулся на другой бок, всхрапнул. Леша осторожно закрыл дверь в его спальню.
А ПОТОМ ОТЕЦ ПРИТАЩИЛ ЗЕРКАЛО…
Леша знал, где он его добыл. Старую барскую усадьбу на краю их поселка продали какому-то богачу из города, надеясь, что тот ее восстановит, откроет в ней музей, в который повалят туристы. Богач поступил иначе: решил разобрать по бревнышку, а на ее месте возвести новенький коттедж. Местные возмутились: «Как же так? Это же наша история!» Пусть уже и не все помнили фамилию барина, что некогда здесь жил. Но поделать ничего не могли, пришли поглазеть, как разбирают усадьбу, как выкидывают старинные вещи. Ничего ценного: ценное было вывезено еще в революцию. Скорее — ненужные предметы, которые не расскажут, как и чем жил барин. Их никогда никто не брал — это было под негласным поселковым запретом, хотя в усадьбу не раз забирались и дети, и взрослые. Теперь же безжалостно выкинутые из окон и дверей барские вещи сиротливо валялись на траве, на тропинках, под яблонями бывшего пышного сада и словно умоляли их забрать. Местные и потащили. Кто что успел ухватить.
Теть Глаша урвала старинный сундук, чему все завидовали. Женщина громко кричала на мужа, заставляя того волочить тяжеленную ношу домой. Ее Коленька пытался пристроиться и так и эдак, но ему не удавалось двигать его быстрее, чем на сантиметр в секунду.
Баб Валя собирала осколки печных изразцов, приговаривая:
— Куда-нибудь сгодятся.
Мужики тащили доски от обшивки усадьбы, прикидывая, куда бы их свалить, пока не распилят на дрова. Кто-то забрал