Хэллоуинская девушка - Джефф О’Брайен
А то, что было внизу под ним, было настолько жестоким, настолько болезненным для глаз и настолько поразительно ярким в деталях, что я до сих пор содрогаюсь от этого воспоминания - двадцать четыре года спустя.
К большому кресту, лежавшему плашмя на полу, был пригвожден человек, на которого смотрит мир и называет Иисусом. Он корчился в агонии, пока женщина, чьего лица я не видел, продолжала прибивать его к кресту, яростно вколачивая огромные гвозди в его лицо и голову.
Как я уже говорил, я не религиозен и никогда не был. Поэтому у меня вызывало такую гадливость и оскорбление не столько зверское убийство американизированного мессии молотком и гвоздями. Я отношусь к Иисусу не иначе, чем к Люку Скайуокеру или Гэндальфу Серому. Меня мутило просто от яркой реальности зрелища того, как кого-то так ужасно калечат и зверски пытают.
Темный человек дико хохотал, пока внизу разворачивалась сцена. С каждым гвоздем, который женщина вгоняла в череп Иисуса, злая фигура наверху все сильнее выла от восторга и заходилась глубоким, гортанным смехом.
Я снова попытался разглядеть лицо темного человека, но, подняв взгляд, обнаружил, что трон теперь по меньшей мере на шесть метров выше алтаря, и к основанию трона добавились сотни новых стонущих, измученных тел.
Я услышал плач и снова посмотрел на жестокую сцену перед собой. Плач шел не от Иисуса, а от женщины, вколачивавшей гвозди в его лицо и голову.
Крики звучали знакомо. Совсем как крики Кэсси, когда Брент впервые на нее напал. Этот плач казался приглушенным и сдержанным. Звучало так, будто она испытывала не меньшую боль, чем ее святая жертва.
- Кэсси! - закричал я.
Она продолжала вколачивать гвозди в череп Иисуса, но обернулась ко мне. И тогда я увидел то, что действительно отправило меня на годы в терапию.
Должен еще раз подчеркнуть: это был не просто сон. Я не забыл ни единой детали - а ведь сновидения мы обычно забываем, - и яркость его была такой, будто все происходило наяву.
Это была Кэсси, точно. Только глаза и рот у нее были зашиты так плотно, что стежки почти прорвали отверстия, которые они стягивали. Лицо представляло собой месиво из сочащейся крови.
Возможно, именно шок и неожиданность так ужасно повлияли на мое психическое состояние. Гвозди, вгоняемые в череп Иисуса, тоже были нелегким испытанием, но шок и трепет от вида лица того, кого я знал и практически любил, были невыносимы.
Ее крики продолжались, и мне стало ясно: она пытается мне что-то сказать. С ее плотно зашитыми губами я никак не мог ничего понять, но было очевидно, что ее крики - сдержанные вопли о помощи.
Казалось, она видит меня сквозь веки - безглазый взгляд был направлен прямо на меня.
Все то время, пока она умоляла меня что-то сделать, она не переставала вгонять гвозди в голову святого.
Тут я заметил толстые багровые нити, тянувшиеся от нее. По две на каждой руке с тыльной стороны, две на плечах и одна на шее.
Я снова поднял взгляд и увидел, что темный человек использует ее как марионетку, управляя каждым ее движением кровавыми, жилистыми нитями, которые дергал как кукольник. Он смеялся и смеялся без конца, продолжая заставлять Кэсси брать гвозди и вбивать их в голову и лицо Иисуса.
Я хотел бежать, но не мог. Темный человек снова вселил в меня тот страх, что пригвоздил мои ноги к земле.
Церковь начала темнеть все сильнее и сильнее. Фигура изувеченного Иисуса исчезла, и безглазая и безротая Кэсси стояла лицом ко мне на алтаре.
Все нити безумного кукловода исчезли, кроме одной: той, что была привязана к ее шее. Нить превратилась в веревку и туго затянулась петлей вокруг ее горла.
- Эй, там внизу, Томми! - прорычал темный человек откуда-то сверху. Голос его был как гравий и мокрота. - Я знаю, ты сохнешь по милашке Кэсси, так почему бы не провести с ней остаток вечности?
Когда он выкрикнул эти последние слова, алтарь ушел у нас из-под ног, будто провалившийся люк.
Веревка осталась туго обмотанной вокруг шеи Кэсси, и мы вместе рухнули в темноту.
Мы падали милю за милей. Все, что я видел - Кэсси, падающую рядом со мной с той же скоростью. Вокруг нас была бесконечная бездна кромешной тьмы.
Каким-то образом подсознание подсказало мне, что веревка на шее Кэсси вот-вот натянется до предела, и я протянул руки и крепко вцепился в нее. На секунду она пахла так, как я всегда воображал себе в мечтах.
Сладкий, пряный запах тех странных черных сигарет, которые она курила, наполнил мои ноздри вместе с фруктовым запахом шампуня, который я иногда улавливал, проходя мимо нее на улице в теплый день.
И точно: веревка наконец натянулась до предела, и я почувствовал, как ее шея с хрустом дернулась от рывка. Только Кэсси не умерла. Ее приглушенные крики агонии начались снова - еще яростнее и жальче, ведь ее шея перенесла внутреннее обезглавливание.
Ее сладкий запах стал гнилостным и мерзким, и я изо всех сил сдерживал позыв к рвоте, цепляясь за ее болтающееся тело.
Мое лицо было прижато к ее лицу, потому что у меня не оставалось выбора, кроме как падать в темную, безмолвную бездну.
Два моих худших страха - темнота и тишина. И тут, будто по сигналу, появился третий.
Змеи.
Они начали выползать из ее ушей и ноздрей.
Помню, как я плакал и скулил в перепуганном исступлении, где я цепляюсь за измученную Кэсси, покрытую змеями, и падением в неведомые глубины тьмы и тишины.
Стежки на ее веках разорвались, и огромная уродливая змея с гигантскими клыками выползла наружу, громко шипя. За меня все решили: я отпрянул, улетая в темноту.
Будто подсознание и без того не было со мной жестоко, оно выбрало именно этот момент, чтобы сыграть со мной самую злую шутку.
Когда я в конце концов проснулся тем утром, по дате и времени прошло чуть больше восьми часов с момента, как я заснул.
Но остальная часть этого сна длилась дни и дни.
Я, беспомощный, падал и падал так долго, что чувствовал, как утекает рассудок. Примерно на середине падения живот пронзили жестокие приступы голода - должно быть, прошло больше двух дней полета.