Хэллоуинская девушка - Джефф О’Брайен
Из ванной, смежной со спальней родителей, я услышал, как тяжелая струя мочи ударила в воду в унитазе, а также разбрызгалась по краю и, вероятно, по полу. Я воображал, что, может, все взрослые мужчины ворчат и жалуются себе под нос, когда писают по утрам. Оказалось, что так делают лишь некоторые жалкие пьяницы, которые ненавидят свою жизнь и чувствуют себя дерьмом каждое утро.
Я ждал звука спускаемой воды, как вдруг дверь моей комнаты распахнулась. Я испугался. С чего я взял, что этот неряха спустит?
Он ввалился в комнату и швырнул в меня десять долларов.
- Ты знаешь, что делать, Томми. Тащи свою задницу в "Генри на углу" и принеси мне "Джим Бима" и пачку сигарет. Живо. Я буду внизу, в гостиной.
Хотя его слова я помню точно, своих не помню. Помню только, что предложил разумный компромисс: попросил подождать пару минут и дать мне закончить игру.
Ноздри отца раздулись от злости. Белого порошка в них я не видел, но помню, как он шмыгал носом и прочищал горло.
Еще мгновение он молчал. Продолжил только после того, как я попытался еще раз с ним договориться.
- Я хотел сказать, что ты сможешь взять сдачу и зайти в магазин комиксов, когда вернешься с моей выпивкой. Но теперь, ты, неблагодарный маленький кусок дерьма, не только этого не сделаешь, но и получишь урок.
От того, как он начал снимать ремень, говоря это, меня мутит до сих пор.
Я умолял его не бить меня. Мои испуганные крики о помощи встречали только смех и издевки.
- Не бей меня, папочка, - передразнил он меня. - Не делай мне больно! Я заплачу, как маленький пидор!
Полагаю, я решил, что попытаться отключиться от всего и сосредоточиться на игре - хорошая идея. Ошибся.
Мерзкая пародия на мой голос оборвалась и он перешел на свой собственный.
- Смотри на меня, ты, маленький кусок дерьма! - заорал он и выхватил пластиковый пистолет у меня из рук.
Он дернул так сильно, что провод, соединявший его с консолью, свалил всю систему с полки телевизора. Когда "Нинтендо" грохнулась на пол, я помню, как экран полыхнул всеми цветами помех. Розовый, зеленый и синий яростно смешались в оглушительном шипении белого шума.
Потом контроллер ударил меня по затылку - раз, два, три. Я слышал, как отец говорил что-то про уроки и уважение. Но следующее, что помню, - я очнулся на полу с чудовищной головной болью и помутневшим зрением. Я вообразил, что отец, должно быть, чувствует себя так по утрам. Неудивительно, что он был таким мудаком.
Очнувшись, я услышал, как он ругается с матерью внизу. Ее голос звучал испуганно и безнадежно. Его – как у короля гребаного мира. Видимо, он добыл выпивку без моей помощи и уже уверенно приближался ко дну бутылки.
Не помню, сколько я пролежал там, на полу своей комнаты, глядя в потолок. Но в доме все вернулось на круги своя.
А за пределами дома тоже все вернулось на круги своя. Брент исчез, а Кэсси снова была счастлива и свободна. Я чувствовал тогда с ней большую связь, чем прежде.
В следующие несколько месяцев, пока пьянство отца становилось все хуже, я осознал причину этой возможной связи между нами. После очередного избиения я выбежал на улицу. Кэсси сидела на своем крыльце и посмотрела на меня взглядом, в котором читались не только печаль и тревога, но и страх. Страх перед моим отцом - тем самым человеком, который ее спас, - если бы она попыталась мне помочь. Теперь я знаю, почему вырос, презирая политиков и прочих власть имущих. Мужики с такой властью всегда напоминали мне отца. И я ненавижу их всех.
Но вернемся к Кэсси.
Мы слышали, как бьют друг друга, и плакали внутри друг за друга.
Так все и было какое-то время. Мы с Кэсси поменялись ролями, и благодаря этому наша невысказанная связь окрепла. Это казалось странным, но при этом одновременно чудесным.
Но потом пришел Хэллоуин - примерно через полгода после той ночи, когда полиция увезла Брента и упекла его задницу за решетку.
По какой-то причине, непостижимой для меня тогда и сейчас, этого ублюдка выпустили.
* * *
- Ты выглядишь как пидор, Томми.
Когда я вспоминаю ночь своего десятого Хэллоуина, это первое, что приходит на ум. Гневные унижения отца часто были первым, что я вспоминал о большинстве своих дней и ночей того периода, но та конкретная фраза в ту ночь выделяется - она стала предвестником того, что случилось потом.
Отец, теперь безработный, прикованный к инвалидному креслу и живущий на пособие, проводил дни, сидя в кресле и беспробудно пьянствуя. Он разрушался быстрее трупа в пустыне, и каждый глоток из бутылки был как укус стервятника.
После аварии все для него быстро покатилось под откос.
Не знаю, как он избежал тюрьмы, но полагаю, что раз он теперь был почетным шерифом - благодаря, вероятно, единственному героическому поступку в своей жизни, - ему дали поблажку.
С матерью он почти не разговаривал и большую часть разочарования вымещал на мне. Естественно.
Мать тоже все сильнее прикладывалась к бутылке, и я оставался мальчиком для битья. Оглядываясь назад, можно подумать, что он должен был бы быть ко мне добрее - ведь это я каждый день ходил за выпивкой и сигаретами для его искалеченной задницы. Как я уже говорил, это были другие времена, когда для местного винного магазинчика еще могло сойти с рук то, что они отпускали десятилетнему пацану алкоголь и курево для его отца-инвалида.
Не знаю, что именно во мне так разочаровывало старика больше всего. Полагаю, все сразу. Начнем с того, что я был совсем не похож на него. Он, видимо, ожидал футбольную звезду - вроде себя в детстве. А получил тихого мальчика, который предпочитал слушать Metallica и читать романы Ричарда Мэтисона вместо спорта. Быть изгоем в доме Салливанов было несладко. И что-то в моих странных увлечениях и повадках убедило отца, что я "пидор" - как он меня частенько называл.
Не проходило дня, чтобы меня не обозвали