Кодекс Охотника. Книга XXXXXL - Юрий Винокуров
Хорошо-то как, а! Вот в такие моменты я и понимал, что всё делаю правильно. Что Земля справится. Что не зря я тут корячусь.
Я как раз потянулся за очередной бутылочкой, полностью, кажется, заслуженной, когда за нашими спинами воздух едва слышно дрогнул, потянуло чем-то древним, тягучим и до боли знакомым, а бархатный женский голос промурлыкал прямо над ухом:
— Развлекаетесь, мальчики?
Где-то в Многомерной Вселенной
Погасшая звезда без имени
Когда-то его звали Владыкой Истинного Пламени, и это не было ни лестью придворных, ни преувеличением летописцев. Это было просто… фактом! Как «море» зовут морем, а «солнце» солнцем. Он и был таким солнцем. Тем, глядя на которое щурились даже боги.
Но прямо сейчас он стал углём…
Пиррон Негасимый — какая горькая, какая издевательская вышла у судьбы шутка! Сейчас он лежал в самом ядре мёртвой звезды, в холоде, которого не должно существовать там, где когда-то бушевал ядерный огонь, и грел в ладонях жалкую горсть собственного тепла, боясь дышать на неё слишком сильно. Он проснулся не сегодня. Он проснулся достаточно давно, чтобы успеть осознать всю глубину той ямы, в которую сам себя закопал.
Потому что Печать треснула!
Он ставил её из последних сил, целую эпоху назад, когда бежал, обугленный и обворованный, и знал только одно: если его найдут в таком виде, добьют не из ненависти даже, а из милосердия, как добивают покалеченного зверя. Он замуровал себя в остывающем сердце звезды, куда не сунется ни один живой, свернул пространство так, чтобы сюда никто не смог попасть ни снаружи, ни он не мог выйти изнутри и… уснул.
Да, «ни войти, ни выйти» работало в обе стороны, и это его полностью устраивало. Пусть считают, что он сгорел окончательно. Ведь мёртвого его не будут искать.
В Печати появилась трещина. Тонкая, как волос, но он-то знал, что это значит: снаружи что-то надломило саму ткань Мироздания, он чувствовал отголоски чужой большой драки, незабываемый запах Смерти и кучу других сущностей Многомерной Вселенной. Кто-то там, наверху, устроил нехилую зарубу, и от этого и треснула и его гробница.
А сил заделать трещину у него не было. Не было сил ни бежать, ни спрятаться заново, ни хотя бы снова уснуть по-настоящему. Он был простым угольком, который сейчас боится даже сквозняка.
И оставался у него ровно один выход. Где-то там, в этой большой, шумной, полной Охотников Вселенной, всё это время вечно тлел его собственный огонь… Огонь подло украденный, выдранный из него живьём! Нужно вернуть его, чтобы набрать хоть на часть от былого и тогда можно будет либо бежать по-настоящему, либо спрятаться так, чтоб вовек не сыскали, либо снова замуроваться в каком-нибудь мёртвом камне на новую тысячу лет. Без Истинного Огня он был никем и ничем. А Огонь у него был только один, и жил он теперь в чужой груди.
Пиррон закрыл глаза и потянулся вовне. Осторожно, как нищий тянет руку, стыдясь собственной слабости. Он позвал не голосом, он просто затребовал свою кровь, как хозяин требует то, что принадлежит ему по праву Первого пламени. И кровь откликнулась… Ну, ещё бы она не откликнулась!
— Слушаюсь, повелитель.
Из свёрнутого пространства, покорно и тупо, как телёнок на верёвке, вывалился… человек. Седой, помятый, пропахший до неприличия дорогим вином, с лицом старого пьяницы, повидавшего слишком многое в своей жизни. Смертный сосуд. Кувшин, в который тот вор когда-то слил ворованный дар Истинного Пламени, и запечатал энергией своих Печатей. Его Истинного Пламени!!!
Пиррон смотрел на человека и не сразу понял, чего в нём сейчас было больше — брезгливости или радости. Ведь по факту, перед ним сейчас стоял он сам: его Пламя, зашитое в чужое тело, прожившее в нём века и нахватавшееся за это время человеческого дерьма… Забавно! Огонь научился пить алкоголь, чтобы не сойти с ума. А ведь этому он сам, Пиррон, когда-то так и не смог научиться.
— Иди сюда, — сказал он беззвучно. — Ты слишком долго был вне дома.
Сосуд шагнул, и Пиррон запустил в него энергетические щупальцы в самую душу, туда, где под Печатями древнего врага тихо и ровно горел его собственный украденный свет, после чего тут же начал тянуть его обратно…
— Э-э, слышь, ты, головешка! Руки убрал быстро!!!
Сосуд подал голос так внезапно, что Пиррон едва не выпустил добычу. Сосуд, оказывается, не лишился воли, как был должен по его зову и сейчас яростно сопротивлялся его влиянию — живой, пьяный и наглый, но несгибаемый, сейчас противостоящий ему, Владыке Истинного Пламени, который… растерял где-то всё своё былое Величие…
— Печень мою не трожь, она у меня одна такая уникальная! И огонёк тоже уже не твой! Обвыкся он тут, прижился. В жопу иди!
— Тихо, — поморщился Пиррон и надавил.
Воля смертного хрустнула и рассыпалась, как осколки льда, но до конца не растаяла, и это было более чем странно! Она огрызалась даже раздробленная, больно жгла, защищаясь, упрямая и глупая, и Пиррон с неудовольствием понял, отчего вор выбрал именно этот сосуд. Не за его силу, а за его характер! Точнее, за тупое, животное упрямство! И, надо признать, не прогадал. Огонь-то в нём был его собственный, а вот воля была чужой, человеческая, и она не прогибалась, вопреки всему. И Пиррон её возненавидел. Пиррон тосковал по своему Пламени, но оно не стремилось вернуться обратно.
Пиррон тянул, и вместе с Огнём в него текли обрывки воспоминаний сосуда, налипшие на пламя, как копоть. Дети. Много детей. Смех за длинным столом. Какая-то девчонка с волосами цвета пламени, яркая и красивая…
Пиррон на мгновение замер, распознав и в ней свою кровь. Его Пламя, раздробилось и разбежалось искрами по мирам, заняв другие человеческие тела. И их было больше, чем одна, и где-то далеко они горели все разом, сами не зная, чьё это в них Пламя…
— Надо же, — прошелестел он почти удивленно. — Потомство? Тупой дурак! Кто же так разбрасывается своей силой?
Голод шевельнулся в нём… Знакомый, жадный, тот самый, что когда-то его и погубил. Потому что вот с этого всё и началось, если уж совсем начистоту. Хотя Пиррон давно разучился быть честным даже с собой, но это было фактом.
Сначала ты просто самый сильный. Потом