Право Крови - Димитриос Пур

Старшой сидел на глине и смотрел на свои ладони. Промысел стал мой — не бумагой, а тем, что жила подо мной не отзывалась больше никому другому, и Влас, поглядев в яму, снял шапку и надел ее обратно.

Рядом, у гнездовских ворот, двое выведенных сидели на бревнах, и Егор грел руки о фонарь, хотя фонарь был едва теплее его рук. Небо на востоке серело, а над стужинским отвалом стояло красное, и красное это не сходило. У ворот стояла казенная машина, и капот у нее успел остыть.

Гронский с подножки не сошел. Приехал он сам и приехал не один: рядом с ним стоял казенный человек, принявший конец от Селивана.

— Ордер при вас?

— Ордера при мне нет, и дело кузнецкое покуда числится за мной, а потому я обязан был явиться сюда лично, — говорил он длинно и с оговорками, как пишет протокол человек, привыкший, что слова его читают вслух чужие. — Ордер выписан мимо меня и в том же управлении, где сидит письмоводитель Дудин, и подписи моей на нем нет и не будет, о чем я вас уведомлял прямо. Ваш лист принят дежурным под расписку, с номером и часом. Я приобщил его к делу и подал дело наверх целиком. Сорок восемь часов, отсчитанные вам мною по моим часам, истекли, покамест вы были под водой, и я этими часами больше не распоряжаюсь.

Он подал мне корешок расписки с номером и часом, а ни конвоя, ни бумаги на меня при нем не оказалось.

— А лист? Что с ним будет?

— С ним будет то, что сочтут нужным те, кому я его подал, — Гронский тронул шофера за плечо. — Статья та же, а читать его будут другие глаза.

Разбирать сказанное мне не дали, и хорошо, что не дали: разбирать я был не в состоянии, а жгло изнутри так, что я держался за створку ворот. Клеймо сочло свое и взяло с отсрочкой, как берет всегда: на предплечье, где держались три, встала четвертая — сама, без крови и без ножа, будто ее вдавили с той стороны кожи. Памяти оно не тронуло на месте, а тронуло тем, что я полез проверять. Слово «мать» стояло где стояло, и стояло оно пустым. Что при нем осталось? Ни стужинского лета, ни вечера у печки, ни единого ее слова моими ушами — одно чужое: как Аглая напевала над письмами в бане и как она же говорила, что бумага пахнет барыниной шалью, и знал я это с ее голоса, а не со своего. Руку, водившую буквы, я не помнил и до спуска, а искать ее заново было нечем и некогда.

Через поле от отвала пошел гул, и пошел он низом, через подошвы.

Разлом на старом отвале обкладывали кострами и круг замкнули, но круга больше не было: с нашей стороны в огне зияла прогалина, и бревна свежей крепи лежали в ней наружу, комлями к полю. Люди у отвала отходили от прогалины пятясь и спиной к ней не поворачивались. Ни один не побежал, и это было хуже, чем если бы побежали все.

— Разлом рвали изнутри, — Влас говорил, глядя туда же, куда все. — Снаружи так не ломают, снаружи валят внутрь и на него же.

Наверху отвала кто-то встал во весь рост. Лица за версту не разобрать, да и не в лице было дело: круг у крепи расступился перед ним сам, и костры по всей линии погасили разом, будто гасили по счету.

— Кто? — Афанасий Егорыч приставил ладонь козырьком.

— Ратмир Морозов, — имя выговорил Влас, и выговорил первым, потому что видел приезд своими глазами. — Он самый. При мне и приехал.

Афанасий рядом со мной положил бухту на землю и выпрямился, а Сивый назвал цену, и назвал ее не деньгами. Прокоп поднял фонарь и потушил его, потому что стало светло.

Костры гасли по одному. Он сходил с отвала в поле, шел не спеша и шел один, а поле между нами лежало пустое и белое, и я стоял у гнездовских ворот, держась за створку сожженной изнутри рукой, и смотрел, как он доходит до разрыва в круге и входит в Разлом.

Из разрыва в круге он вышел не там, где входил, и лица через поле я не разобрал, а досталось мне одно: темная прямая фигура и шаг, не сбивавшийся ни на переметах, ни на буграх. Изнутри створка под ладонью взялась инеем, от моей же руки. Я оттолкнулся от створки, сошел с укатанного на целину и пошел наперерез, потому что шел он не ко мне, а мимо — к воротам, где сидели на выброшенных досках выведенные и стояло кресло.

Прокоп потащился следом с фонарем, хотя света в поле было уже вдоволь.

— Не ходи, — бросил я ему через плечо. — Стань у створки и держи ее руками, а если он до ворот дойдет, ты его не удержишь ничем, и я тоже.

— А вы?

— А я не дам ему дойти.

— Чем? — Прокоп фонаря не опустил и с шага не сбился. — Хозяин, у вас правая разбита, а левая под полотном до самого плеча.

— Ногами, Прокоп. Стань, где велено!

Ветер шел от Стужина и нес гарь, красное над отвалом еще держалось узкой полосой, и по этой полосе он и шагал — не быстро и не медленно, тем ходом, каким идут по своей земле к своему делу. Снег перед ним не таял, а вставал: белое ложилось под подошву и оставалось за ней коркой, и над коркой стлался парок, стлался понизу, потому что рядом с ним было холоднее, чем над полыньей. Четыре зарубки на правом предплечье тянуло у меня с самой ночи, а левая мокла под полотном там, где кожа кончилась и пошла роговой чешуей.

Слепок я снял этой же ночью у шурфа, со старшого, и снял, зная наперед, что держится он час и не дольше. Снегиревская школа била узко и в одну точку, в притолоку виска или под грудину, и старшой ставил ее правой, коротким выносом от бедра. Коротко, от бедра, я ее и поставил.

Удар в него ушел и следа не оставил. Не отскочил, не рассыпался, не пошел вкось — вошел в лед на груди, и лед его принял, как прорубь принимает брошенный камень, без звука и без круга. Оно погасло у меня в руке само и погасло раньше срока,