Право Крови - Димитриос Пур

— Селиван приехал. Конец записал на двор, как пишет с Покрова, а за простой взял с руки. Больше в доме нет ни рубля.

Лидия спустилась следом — в городском пальто, в чужих сапогах, и пахло от нее соляркой и жестью. Сложенный лист она положила на стол и села, не дожидаясь, чтоб ей сказали садиться.

— Разнарядка по сменам, — лист она развернула сама и придавила ладонью. — У весовой на щите висит, там же, где за почту расписываются. Списывала рукой, не за раз.

Никифор повел по листу пальцем и стал объяснять Афанасию вполголоса. Ночью у весовой народу стояло меньше, чем днем, и менялись они раньше полуночи, не как при нем. Верхний ряд оказался вовсе не сменами, а фамилиями тех, кто подписывал за смену.

— Иначе было нельзя, — Лидия смотрела на меня прямо. — Почту и переводы вожу по средам. Не приеду — к обеду спросят, чего это стужинские дома сидят.

— Правильно поехала.

— И еще одно, чего вы у меня не спрашивали, — ладони она положила на колени. — У забора заклада я сказала Егору, что за ним придут.

Столешницу я задел, вставая, огарок опрокинулся и покатился, а Мезенцев поймал его в ладонь.

— Кто тебе разрешил?

— Никто.

— Кто рядом стоял?

— Сторож у ворот, глуховатый, да баба с ведрами. Говорила я через щель и вполголоса.

— Что ты ему сказала?

— Что придут свои и чтоб не дергался. Ни ночи, ни имени, ни двери.

— Он тебе поверил?

— Он мне муж, — вышло это у нее без вызова, тем же голосом, каким она докладывала про почту.

— Проболтается — нас там ждать будут, — Афанасий поднял голову от листа. — И ждать будут не у весовой, а под землей.

— Третью зиму он молчит про то, что жена ездит в Гнездо не с пустыми руками, — Лидия глядела на бухту веревки. — Ночь еще помолчит.

Егора Тарусова я не видел ни разу, и счета за него у меня не было никакого. За Севастьяна счет был, и причина была. Чем платить за второго? Ответа у меня не нашлось, а решать надо было сразу. Мезенцев поставил огарок на стол, и я сел.

— Выводим двоих. Егора Тарусова вместе с Севастьяном.

Лидия открыла рот и закрыла, ничего не попросив, потому что просить я ей не дал.

— Двоих ты по воде не вынесешь, — обронила Ольга от лестницы.

— Вынесу не я.

— А кто?

Наверху калитка не скрипнула, а грохнула о столб, и по доскам пошли двое, и один шел тяжело. Сивый спустился первым и придержал за плечо мужика в резиновых сапогах, мокрого по пояс, без шапки, с фонарем на веревке.

— С гнездовской дороги привел, через калитку, — Сивый снял с него фонарь и поставил на стол. — Это Влас, водолив с промывки. Говори, что мне говорил, только не мне, а хозяину.

— Ночную смену согнали наверх и за ворота выставили, всю, — говорил Влас быстро и оглядывался на лестницу. — Насосы стоят с вечера, и пускать их некому. Меня старшой пихнул в спину и велел идти куда хочу, а куда я пойду, у меня там роба и деньги…

— Кто согнал?

— Морозов Ратмир Владимирыч приехал сам, со своими и на машинах. В суд он, видать, не собирается, раз и к конторе не подъехал.

— Ворота на ночь запирают?

— Запирают, и цепь на скобу. Собак прежде спускали во двор, а нынче их увели с ним.

— Кто на весовой остался?

— Стариков оставили да приемщика хромого, — ладонь он вытер о штаны. — Молодых он забрал всех.

Ольга сунула ему кружку, и выпил он ее до дна. Молча он вытер губы рукавицей и поставил кружку на стол.

— Дальше говори.

— У вашей усадьбы, в Стужине, работают с полудня. Крепь бьют по старому отвалу, костры жгут кругом, и круг замкнули еще засветло. Разлом вскрывают нынче ночью.

— Сам видел?

— Из-за отвала видел, как небо над ними красное. Оттуда до усадьбы полем идти всего ничего.

Никифор встал от бочки и заговорил не мне, а Сивому, как говорят с тем, кто не переспросит:

— Пока их насосы качали, вода в нашем ходу стояла по грудь. Встанут на ночь — к свету будет по горло, а по горло там не пройдет никто, ни ты, ни он, ни я.

— Дверь до спуска не трогаем, — Сивый уже разматывал свою веревку. — Потянет из щели, и наверху услышат, что тут дышат.

Ольга сняла с гвоздя ключ и зажала его в кулаке. Афанасий поднял с полу бухту и стал разбирать ее, моего слова не дожидаясь. Сзади скрипнуло колесо, Анастасия развернула кресло к столу, и взвизгнуло оно на всю яму.

— Зови, как условились, и рассвета не жди. Я иду сейчас.

К двери я не успел: наверху лязгнула огородная калитка, и Ольга, лампы из рук не выпустив, полезла по лестнице к люку. Кровь на правой ладони была не моя, а Анастасиина, с пробы, и обтереть ее оказалось не обо что. Крышка пошла вверх, в яму потянуло мокрым снегом, и вместе со снегом сверху пришел голос, знакомый мне по всей дороге от Стужина до города.

— Селиван воротился, — Ольга говорила вниз, с лестницы, не оборачиваясь. — Порожняком гонит в город, к поезду.

— За деньгами? — Сивый даже не поднял головы от своей веревки.

— За книжкой. У него под сиденьем Лидина сумка с домовой почтой и с переводами, а такое сдают в руки и под строку, не через забор.

Афанасий Егорыч бухту из рук не выпустил и разбирать ее не бросил. Уходил он по этой самой лестнице, не взяв ни рубля и ни единой вещи, а вернулся и стоял в чужом подполе снова, и веревка у него шла кольцо за кольцом ровнее, чем пойдет у меня.

— Держите его во дворе, — велел я. — Ольга, размотай мне правую.

Ловко она размотала холст слой за слоем и вложила мне в пальцы черенок, а лист положила на разобранную бухту, потому что стола в яме не бывало. Пальцы черенок взяли, держали его слабо и от слова до слова слабели еще. Косо буквы шли книзу и вбок, как пишут левой с непривычки.

— По подписке за два дня я не писал ничего, — руку я перехватил ниже, у самого пера. — Пишу за оба разом…

Писал я часы, потому что часы у Гронского в бумаге стоят первыми. На лист пошла чужая дверь под чужим полом,