Право Крови - Димитриос Пур

Свою руку я отнял у себя локтем о камень.

Ударил я в притолочный угол с размаху, костью, и ударил дважды, и на втором в глазах опять стало бело. Зато пальцы встали. Ключ висел на последних оборотах, и обороты эти ползли, и ползли в разгон, и держать их было не на чем, потому что своего голоса у меня в горле уже не было. Чем я его дожму, если восемь узлов разожмутся раньше, чем плита пойдет вверх, а рука к тому часу опять будет не моя?

От створки в тесовом заборе меня позвали.

— Ярослав Дмитриевич Чернышев!

Позвали целиком, с отчеством, как звали бы чужого человека в чужом доме, и позвали еще раз, и еще, тем счетом, каким гребут против течения. Анастасия сидела там, где ее оставили с вечера, и встать она не могла, и рукой она до меня не доставала, а имя доставало.

— Репей, — сказал я в камень.

Слово это мы положили отзывом накануне, при Ольге, за запертым люком, а выбрал я его сам, из того немногого, что еще помнил о матери. Со двора она звала меня полным именем, с отчеством, и отвечать полагалось этим словом, иначе дверь передо мной не открывалась. Отзыв прошел. Рука сделалась моя целиком, от плеча до ногтя, и десятый узел встал на место невзятого девятого, встал плотно, и в зажатом источнике осталась одна дверь, и дверью был я.

Хватку он не разжал, и разжал ее я сам: вывернулся из отворотов, оставив ему в кулаке клок полотна, и ушел через порог внутрь, в лаз, по чужой узловой веревке. Веревка выдержала обоих, потому что он полез следом тут же, безо льда и без причин ждать, и глина под его весом посыпалась мне на плечи.

Внизу вода стояла по грудь и стояла тихо, без ряби, и была она чернее, чем ночью.

Плиту нашел я ощупью, и ощупью же прочел на ней чужой след: сколы от лома по краю, частые и злые, а поверху копоть. Насухо взялся шов под кровью старшого, тверже прежнего, и не разошелся он ни на волос. Своей ладонью я провел по нему вдоль всего края, и камень под ладонью потеплел.

— Что там у тебя? — окликнул он от веревки.

— То, за чем твои лазили.

— Они лазили за камнем.

— За жилой они лазили, — поправил я, — и вернулись с покойником, а ты это знал, когда посылал.

Печать я клал здесь сам, с Аглаей и по книге, и все девять узлов тогда легли. Теперь я взялся за девятый и стал распускать его руками, и распускал долго, стоя в воде и слушая, как сверху сыплется глина. Второй раз положить его было бы нечем: тетрадь осталась в Стужине, и чтица осталась там же, а без чтицы у меня выходило восемь.

Плиту, стало быть, я открывал навсегда.

Ключ вошел в граненое гнездо с первого раза.

Плита пошла вверх на палец, не больше, и стало этого довольно: из-под нее потянуло тем теплом, какое идет из-под мышки у собаки, и шов по краю расселся сам, и вода над ним встала пузырем. Пуговицу нагрудного кармана я отстегнул зубами, потому что левой уже не сгибалось, и кольцо матери взял в губы, а после в правую, и замкнул им круг по краю плиты, положив его в тот вырез, куда оно ложится.

Сверху, в лаз, упал голос.

— Ярослав Дмитриевич Чернышев!

— Здесь, — отозвался я в потолок, чтобы слышали оба, и она наверху, и он у меня за спиной. — Пятая зарубка моя, и беру я ее сам, беру сейчас, а после нее с меня взять уже нечего.

— Пятая из скольких? — Спрошено это было не для разговора, а как спрашивают, прикидывая цену чужому добру.

— Из пяти.

Он стоял в воде в шаге от меня и слушал, а что он при этом думал, знать мне было неоткуда. Я видел одно: он не полез ни на слово, ни на движение. Может, оттого, что понял, а может, оттого, что восемь узлов еще держали его за руки.

В дверь я вошел своей рукой.

Дверь была там, где я вязал узел, и пустила она одного меня, и за ней лежало то, чего я не пробил ни ударом, ни слепком: ядро, вросшее в чужой источник корнями, живое, тяжелое и теплое. Пить его пришлось не глотком, а тягой, и шло оно тяжело, и шло не все. Долго я вел через себя вниз то, что в меня не влезало, сквозь подошву, в отпертую жилу под плитой, и жила брала, потому что была моя и была открыта.

Кожа заплатила на месте, и заплатила дальше, чем Ольга мерила: мерку свою она довела до ключицы и ключицу назвала дном.

Знак вышел из-под ключицы, оттуда, где сел прошлой ночью, и пошел вверх по шее, и шел он не быстро, а внятно, каждым вершком, будто по мне вели горячей проволокой. Голову я задрал, чтобы не мешать ему идти, и от этого стало только хуже. На скуле он и сел. Такое не закрыть ни воротом, ни рукавом, ни ладонью, и ходить с этим мне теперь у всех на виду.

Ратмира снесло к стене ниже, чем он стоял, и посадило в воду по горло.

Крика от него не было, и вообще ни звука, а на одном выдохе он заговорил, и заговорил не своим складом. Медленно он повел речь, вежливо, с той приятностью, с какой говорят через стол в конторе, где вам сейчас откажут:

— Будьте так добры, назовите имя того, кто вас держал.

Голос этот я узнал телом, как узнают запах прежде, чем вспомнят дом, и спину повело холодом, не морозовским, а собственным. Откуда он мне знаком, я не вспомнил ни тогда, ни после, сколько ни разгребал.

— Кто спрашивает? — Я взял его за подбородок и поднял ему лицо. — Ты меня слышишь? Кто сейчас говорил твоим ртом?

Ответа мне не пришло никакого: он обвис в воде, лицо у него сделалось спящее, и больше из него не вышло ни слова.

Веревку я подал наверх и крикнул, чтобы тянули, и Прокоп с Власом вытянули его живым, вдвоем, упираясь ногами в глину и трижды роняя обратно.

— Хозяин, дышит! — Влас перегнулся в лаз с фонарем. — Хрипит, а дышит. Его куда?

— К крепи. И не