Последний - Виктор Стягъ
Над запальным отверстием казенника я смонтировал терочно-рычажный механизм. Внутрь устанавливался медный капсюль с серной обмазкой, к которому крепился стальной натяжной корд. При резком рывке за корд проволока с трением проходила сквозь серную головку, и сноп искр через запал бил прямо в пороховую камеру. Ствол я закрепил двумя коваными хомутами на ложе из плотной мореной сосны. Заряд состоял из тридцати граммов гранулированного пороха, войлочного пыжа и полутора десятков крупных рубликов свинца, перемешанных с железными сапожными гвоздями.
Для испытания я зажал ложе в стальных тисках у входа в подвал, навел ствол на сосновый брус толщиной в четыре пальца и дернул за натяжной корд из-за кирпичного укрытия. Грохот выстрела разорвал тишину подвала! БУМ-М! Густой клубок серного дыма заполнил бытовку, а сноп свинцового лома с расстояния в десять шагов превратил сосновый брус в мочало из щепок, пробив дерево насквозь. Оружие получилось тяжелым, неточным на дальних дистанциях, но обладавшим чудовищной, сокрушительной силой на близких.
Я почистил канал ствола ветошью, заново снарядил казенник и уложил дробовой ствол в глубокий внутренний карман плаща. К трем часам дня Селиван принес ведомость от заставы. Борис Вяземский прислал к границе глиняных карьеров официального геральд-вестника под белым флагом. Управляющий Рода предлагал провести прямые переговоры о прекращении конфликта на нейтральной территории в зале купеческой Гильдии Сборщиков у старого моста. Причины отступления Вяземских просматривались с полной четкостью. Конфликт с нашей группой стал для них экономически и политически разорительным. Борис потерял зачистную группу, регистрационную контору, приказную тетрадь с контрабандой руды и четверых старших костоломов. Их положение осложнилось давлением Долгоруких на реке и растущим интересом Оболенских к нашему сектору. Продолжение войны против автономного узла, использующего неизвестные разрывные технологии, приносило Вяземским только убытки и позор. Прямой расчет показывал: заключение официального перемирия являлось рациональным шагом для обеих сторон.
Я согласился на встречу, поставив условием присутствие гильдейских старшин в качестве нейтральных свидетелей. Встреча состоялась в пять часов вечера. Зал Гильдии Сборщиков располагался на втором этаже каменного дома у моста. В помещении пахло старой кожей, сальными свечами и сухим дубом. За длинным столом сидели трое нейтральных гильдейских старшин в серых кафтанах, а напротив них расположился сам Борис Вяземский.
Борис выглядел постаревшим и уставшим. На его синем суконном кафтане больше не было пышного золотого шитья, а пальцы с тяжелым перстнем лениво поглаживали дубовую столешницу. За его спиной стояли двое личных охранников с мечами, но их руки оставались на виду, подальше от рукоятей. Я вошел в зал один. На мне был суконный кафтан с медным экранирующим контурном под подкладкой, на предплечье висел двухствольный метатель, а под полами плаща покоился заряженный дробовой ствол. Мой расход энергии составлял ноль килокалорий пика я шел на переговоры, а не на бой. Я опустился на дубовую лавку напротив Бориса.
Трое гильдейских старшин в серых кафтанах сидели по центру стола. Перед ними лежала раскрытая актовая книга в свиной коже и тяжелый бронзовый рожок с чернилами. Старшины молчали, держа руки на столе: их роль сводилась к фиксации сделки и занесению условий в городские реестры.
— Один пришел, Эшер, — негромко обронил Борис. — Без охраны и жетона.
— Охрана мои параметры не меняет, — ответил я. — К делу.
Борис чуть кивнул, а я сдвинул старшинам пергамент с условиями. Торговаться я не намеревался. Требования стояли сухие и непредметные для уступок: полностью списать кабальные иски и судейские бумаги на Мирона Краева, выдать магистратский иммунитетный лист с личной печатью Бориса с запретом его людям подходить к нам ближе двух километров, и вернуть Мирону бумаги на семейный надел. Борис прочел лист до конца, не поднимая головы. Ему требовалось несколько секунд, чтобы проглотить этот текст. В его системе координат безродный уличный чужак диктовал условия Главе Великого Рода в присутствии гильдейских свидетелей.
Но выбор Борис сделал ещё до входа в зал.
— Много просишь за весовщика, — Борис достал тяжелую бронзовую печать с колосом под двойной лентой. — Но эта война обходится мне дороже. Согласен.
Он поднёс штамп к сальной свече, капнул багровым сургучом на пергамент и с треском вдавил печать. Сургуч схватился тёмным оттиском. Борис сдвинул лист ко мне, я забрал пергамент и убрал его под плащ.
Старшины оттиснули свои знаки в роговые книги, поднялись и вышли. Охранники Бориса отступили за дверь, оставив нас вдвоём.
Борис поднялся, поправил перстень и поглядел на меня без былой спеси.
— Выиграл ты, Эшер, — тихо вымолвил он. — Парня вытащил, контору сжёг, Род отступить заставил. Думаешь, вырвал свободу?
Он опёрся сухими пальцами о край дубового стола и продолжал:
— Ты не хочешь принадлежать.
— Я понимаю. Но ты не понимаешь главного, чужак. Без принадлежности в этом мире ты уже мертв. Просто еще не упал.
Я молчал.
По его разумению человек без Рода оставался дичью, которую раньше или позже раздавит любой, у кого есть сила. По-своему он был прав для этого мира. Но он не ведал ни про мой дробовой ствол под плащом, ни про печень, сожравшую яд за ночь, ни про то, что мы строим свою систему.
— Расчёт закрыт, — ровно произнёс я и поднялся с лавки.
Борис наклонил голову, развернулся и вышел в коридор к своей страже.
На черепичный двор я вернулся под сумерки. В подвале чадила печь, пахло солёной кониной и сушёной полынью. Я сгрузил на стол перед Мироном пергамент с сургучным колосом Вяземских.
Мирон взял бумагу, пробежал глазами по чернильным строчкам и обомлел. Кабала, давившая его отца и загнавшая его самого в подвал, отменялась подчистую.
— Всё… — прошептал он, и пальцы его затряслись, а по щекам потекли слёзы. — Всё, Эшер… Мы больше не беглые…
— Никакой стражник теперь