Последний - Виктор Стягъ

Дашка глянула на бумагу и молча вернулась к отвару.

Войну с Вяземскими мы закрыли: глава Рода поставил печать на документе. Но мира это не давало. Полки Долгоруких стояли за рекой, а ищейки Оболенских караулили тракт.

Я достал из плаща дробовой ствол, проверил тёрочный зацеп на казённике и подкинул дров в печь.

Под настилом заброшенной лесопилки воздух застоялся, пропитавшись запахом прелых сосновых опилок, речной тины и тяжелой смазки заклинивших чугунных шестерен.

Потолочные балки из мореной лиственницы покрылись глубокими продольными трещинами от вековой сырости, но верхний тесовый щит держал настил прочно, не пропуская холодную морось внутрь нашего бункера.

Базовый метаболизм полностью стабилизировался на отметке в две тысячи шестьсот килокалорий в сутки.

Мой внутренний аудит физического состояния больше не фиксировал скачков температуры или следов воспалительных процессов в мышечных тканях. Ожог от магического амулета на левом плече окончательно затянулся плотным безволосым румянцем, а надорванные волокна левых ребер стянулись без образования спаек.

Сухой паек из соленой конины и разваренного ячменя, который Дашка распределяла дважды в сутки, полностью перекрывал энергетические потери организма в состоянии покоя. Нам требовалось экономить ресурсы, поскольку внешняя блокада Оболенских временно отсекала нас от легальных источников белка.

Я сидел на пустом ящике у печи и правил лезвие ножа. Мелкий серый шлам отслаивался от режущей кромки темными нитями, оседая на пальцах засаленной пудрой. Каждый проход клинка давал сухой шелест — угол заточки я держал на глаз, чтобы сталь уверенно шила плотную кожу.

Рядом на плахе лежал пергамент с багровым сургучом Вяземских. Печать остыла и превратилась в хрупкую корку. Савелий больше не имел права соваться сюда, но реальной безопасности этот лист не добавлял.

Вяземские временно убрали посты, но в общем городском реестре моя строка оставалась пустой. Без родового клейма ты просто лишний сор. Пустое место, которое выметают из кварталов при первой же облаве.

Я перевел взгляд на Мирона. Тот сидел на сосновой стружке, бережно вытянув раненую голень. Повязка из болотного подорожника под его кафтаном подсохла, пахла смолой и горьким болотным торфом.

Регенерация его тканей шла в пределах нормы для местных людей, хотя скорость деления клеток уступала моим показателям в три-четыре раза. Мирон приподнялся на локте, сосновая стружка с сухим шорохом посыпалась с его коленей на земляной пол. Его лицо все еще сохраняло бледность, но в глазах больше не было того дикого, лихорадочного блеска, который я фиксировал в первые дни после ранения. Он аккуратно потрогал пальцами суконную ткань кафтана в районе ребер. Травмированная плевра срослась, легкое работало на полную мощность, обеспечивая нормальный газообмен без признаков гипоксии. Ты этот пергамент Бориса береги, Эшер, негромко проговорил Мирон, кивнув на плаху у печи. Для наших людей в порту сургучная печать Рода это как щит. Савелий теперь и близко к нашему подвалу не сунется, закон не велит. Но на улицах все равно неспокойно. Капралы Долгоруких шлюзы заперли, все баржи с зерном под арест взяли. Еды в городе нет. Мужики на причалах говорят, что к зиме начнется настоящий мор. Цена растет из-за перекрытых шлюзов, ответил я.

— Кланы делят транзит. Вяземские попробуют прорвать заслоны, но у армии позиция выгоднее.

— Да плевать им на наше тягло, — Мирон вздохнул и сплюнул щепку. — Кланы делят причалы, а у безродных дети голодают. Савелий вчера у соседей двух пацанов забрал на работы. Мать выла у ворот, да кто ее станет слушать. Нет приписки — ты просто сухой суглинок под сапогами.

Я спрятал брусок и застегнул кафтан. Сукно с набивкой держало тепло, а медь гасила зуд в затылке.

Я выбрался наружу через дренажный лаз на берег канала. Туман стоял серой стеной. Под ногами чавкала глина. Я шел вдоль бревенчатых заборов кожевенных складов, занизив центр тяжести. Река совсем опустела из-за пикетов Долгоруких. На том берегу, под соляным навесом, затаился следопыт Оболенских: латунная труба смотрела в мою сторону. Стрелять они больше не пробовали, но вели учет каждой моей вылазки. У верхнего моста застыла карета Кочетовых. Их люди в синих кафтанах с серебряным шитьем о чем-то спорили с извозчиками, но взгляды держали на мне. Агентам Кочетовых была нужна добыча, и их карета у моста не двигалась — они выжидали, когда голод вынудит меня взять золото.

На их взгляды я не отвечал. Шел ровно. Окраинная грязь уступила место известняковым плитам. Дома из красного кирпича давно обросли печной копоти. По желобам вдоль стен текла помойная жижа. Воняло тяжело и душно — прокисшим тестом и мокрой кожей.

На площади у ратуши всё замерло. Ни привычного гвалта зазывал, ни шума — глушь и молчание. Народ в серых кафтанах сбился в полукруг, засунув руки по самые локти в карманы.

Я прижался спиной к сырой кирпичной стене лабаза. Пульс у этих мужиков читался прямо по сонной артерии без всяких приборов. Обычный, въевшийся в кости страх перед Родом. Толпа просто мокла под дождем и не шевелилась.

На еловом помосте сильно пахло свежей смолой. Приказчик Вяземских лениво крутил на пальце золотой перстень, прижимая локтем пергамент. Возле него застыл палач — здоровый детина в засаленном кожаном переднике. В руках качался тяжелый топор из грубого кричного железа. Обух весь в раковинах, но само лезвие кузнецы вывели остро, как бритву.

Перед плахой на коленях держали парня. Холщовая рубаха на спине лопнула, голяком выставив кривой от рахита позвоночник и острые ребра. Звали Филиппом. Парень судорожно скреб ногтями по мокрым доскам, оставляя глубокие белые борозды. Клейма на запястье не было — так, обычная портовая грязь, без имени и без прав. Савелий монотонно, глотая слова, читал приговор за воровство зерна. В толпе никто не вздохнул. Филипп не кричал, лишь судорожно ловил ртом ледяную морось, а челюсть его ходила ходуном. Заступаться за него было некому, выкупить тело — нечем. Такие в этих кварталах исчезали молча. Палач наступил тяжелым сапогом на его левое плечо, прижимая парня к доскам, перехватил его правую руку за запястье и уложил ладонь на железную оковку колоды. Короткий замах. Железное лезвие тяжелого топора со свистом рассекло сырой воздух площади. Сухой, тупой удар металла о дерево и кисть парня отлетела в сторону, шмякнувшись в грязную лужу у подножия помоста. Парень на секунду выгнулся дугой, его рот широко раскрылся, но из горла вырвался лишь жалкий, захлебывающийся сиплый хрип.

Темная венозная кровь толчками пошла из обрубка, заливая