Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Да погоди ты со своей пастой, — проворчал дед, но ворчание вышло добродушное. — Три недели ещё мои.

— Кстати, о тебе, дед. — Я повернулся к нему. — Тимофей уедет, а наука останется. Кто за ней доглядит? Ты — старший мастер по всем мельницам уезда. Учи, проверяй, гоняй. Жалованье от Синдиката, как мастеру.

Дед пожевал губами. Поглядел на огонь, на Тимку, опять на огонь.

— Дожил, — сказал он наконец. — Жил мельником, а помирать буду начальством. Велика ты, Господи, и чудны дела твои.

— Отказываешься?

— Ещё чего, — с достоинством сказал дед.

Отсмеялись. Я повернулся к Фролу, и у костра само собой стало тише.

— Фрол Акимович. Твоё — всё остальное. Скупка, ссуды, семена, записи, споры. Сорок дворов у тебя уже есть, скоро будет вчетверо. Отчёт мне — каждые две седмицы, с гонцом, по всей форме: приход, расход, кто сеет, кто тянет. Дед при тебе глазами, ты при деде руками. Вопросы?

— Один. — Фрол смотрел в огонь. Потом поднял голову. — Дозволь мне жить здесь. В Замошье.

Никто не удивился, вот что было главное. Никто не спросил почему, не переглянулся, не хмыкнул. Все и так понимали, каково ему теперь под отцовской крышей, где в красном углу сидит молчащий человек, который знает то, чего знать нельзя. Пауза вышла не от удивления. Все просто ждали, кто ответит, потому что отвечать тут было не мне.

— У меня горница пустует, — сказал дед, глядя в костёр. — Наверху, над мучным ларём. Пыльно, зато счёты под рукой.

Фрол посмотрел на него и не нашёлся что сказать. Десять лет этот старик был его роду первым врагом. Три недели назад фролова вода душила это самое колесо.

— Я… благодарствую, Велислав…

— Велишка я, — отрезал дед. — Какой я тебе Велислав.

Вот так колычевский наследник получил угол над мучным ларём, и я мысленно поставил деду высший балл. Он разрулил лучше любой моей охранной грамоты. Уезд увидит, что фролов хлеб — дедов хлеб, и трогать его — трогать Велишку.

— Ну, раз пошла такая раздача… — звонко сказала Наташа.

Она поднялась от костра, отряхнула подол и объявила, глядя на меня в упор, как объявляют войну:

— Я остаюсь. При Лукерье Пахомовне, с Глашкой, всё честь по чести. Тимофею три недели ставить мельницы, а у него руки до сих пор ободранные, и ест он, когда вспомнит. За ним догляд нужен.

— Наташ… — Тимка стал цвета свёклы. — Я же сам…

— Молчи. — Кулачок примерился было к его груди, но при всех она сдержалась. — Сам он. Видели мы, как ты сам.

Я переглянулся с Ольгой. Ольга сделала невозмутимое лицо, из чего следовало, что заговор был составлен сильно заранее и Лукерья Пахомовна, скорее всего, уже готовила горницу. Марфа смотрела на Наташу с открытым восхищением.

— А через три недели, — как бы между прочим добавила Наташа, — мы едем в Вольный Град.

— Мы? — слабо переспросил Тимка.

— Мы, — отрезала она тоном, не предполагавшим прений, и села на место.

Лоренцо беззвучно зааплодировал. Дед крякнул с большим уважением. Я вспомнил одну макушку на серебряном рубле и подумал, что некоторым вещам в этом мире не нужен никакой Синдикат, они устраиваются сами и куда твёрже наших листов.

— Ну что ж, — сказал я, поднимаясь. — Все слоны розданы. Тогда последнее. Мы выезжаем завтра, с рассветом.

— Куда теперь? — спросил Тимка.

— К Стрешневу. Травы, ягоды, бальзамная. Дело стоит и ждёт, пока мы тут воюем. А время не ждёт. — Я оглядел их всех поверх костра. Мельника, который стал начальством. Наследника, который стал приказчиком. Мальчишку, который стал мастером, и девчонку, которая взяла его под догляд. — Работаем. У нас до сбора родов времени в обрез.

Над Замошьем стояла тёплая весенняя ночь. Пахло щами, свежим тёсом и рекой. Внизу ровно, по-доброму гудело колесо, и мне до смешного не хотелось никуда ехать. Я посидел ещё минуту. Потом пошёл собираться, потому что из всех, кто сидел у этого костра, кому-то одному полагалось помнить, что посевная — не только у пшеницы.

У меня тоже шла посевная. И полей впереди было ещё ой как много.

Дом проснулся раньше хозяйки.

Внизу гремела вёдрами Степанида — помощница по хозяйству. Варя наняла её по совету Аглаи Павловны, потмоу что у самой совершенно не стало времени вести дом. Скрипел ворот у колодца, кто-то из мальчишек шлёпал босыми пятками по мокрым доскам, на поварне уже стучал нож. Варя лежала с открытыми глазами и слушала. Целую минуту, не шевелясь. Эту минуту она отмеряла себе каждое утро, как скупец отмеряет монетку из кубышки.

«Хозяйка не бегает, — говорила Аглая Павловна и поправляла ей подбородок костяшкой пальца. — Бегает прислуга. Хозяйка идёт. Дело её дождётся».

Дело ждало.

Варя умылась, заплела косу у мутного зеркала. Печать легла на пояс привычно, как ложка в руку. Первые три дня этот кусок серебра тянул её к земле, она ловила себя на том, что ходит боком, прикрывая его ладонью. Теперь она замечала печать только вечером, когда снимала.

За длинным столом уже сидело всё семейство. Сёмка с Федькой делили горбушку, причём Федька проигрывал. Маша совала деревянной кукле ложку каши и строго выговаривала, что Аглая Павловна опять не ест. Степанида разливала молоко и успевала одним взглядом держать весь стол.

Михаил Игнатьевич пришёл с бумагами, когда Варе налили взвар. Он приходил к завтраку постоянно, всегда к взвару, и всегда делал удивлённое лицо, будто зашёл случайно, мимо шёл.

— Садитесь уже, — Варя подвинула ему чашку. — Мимо он шёл. Ваша Ратуша в другой стороне.

— Крюк полезен для здоровья, — посадник сел, разложил листы веером. — Так. Ряды под крышей расписаны все до единого. До открытия полтора месяца, а мест нет. Вчера двое с Торговой стороны просились хоть под небом стоять, без навеса.

— Пусть стоят. Навесы поставим за отдельную плату.

Он глянул на неё поверх листа, крякнул и записал. Этот взгляд Варя знала. Так он смотрел, когда собирался вечером пересказать её слова кому-нибудь в Ратуше.

— Школа?

— Стены под крышу подвели. Аглая Павловна учителей смотрит, двоих