Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

И Варя почувствовала, как по щекам идёт тепло, поднимается к ушам, и ничего с этим было не сделать. Ей было лестно. Вот что было хуже всего, ей было по-настоящему лестно, впервые в жизни её сватали, сватал большой род, и внутри что-то глупо и радостно подпрыгнуло, как девчонка на ярмарке. Она это тепло поймала, рассмотрела и испугалась его.

— Вижу, — сказала Аглая мягче. — Не стыдись. Это тепло честное, просто глупое. Теперь слушай меня. Отказ — это блюдо. Подашь холодным — наживёшь врага в Совете. Подашь с поклоном — Жилин год будет хвастать, как его у Наместницы принимали. Ты не говоришь «нет». Ты говоришь, что честь велика, что род Жилиных ты высоко держишь, что без слова Александра Владимировича такие дела не решаются. Всё правда, заметь. Ни одного худого слова.

— А когда он вернётся? Что тогда говорить?

— Тогда и посмотрим, что ты захочешь сказать. — Аглая встала, подошла, поправила ей ворот одним точным движением. — Запомни главное, девочка. Сейчас они сватаются к печати. До тебя самой им дела нет, они тебя в лицо месяц назад не знали. Твоя забота — дожить до того, кто посватается к тебе без печати. Именно за тобой придёт.

Варя подняла голову. Тепло со щёк ушло разом, будто его сдуло.

— Вы что же… — она искала слова и злилась, что ищет. — Вы меня от него отводите? От Александра?

— Вот, — сказала Аглая с удовольствием. — Вот так и смотри на Жилина вечером. Половина дела сделана.

— Аглая Павловна!

— Сядь. — Она сама опустилась в кресло напротив, и голос у неё потеплел на один градус, ровно на сколько она умела. — Я не против твоего боярина, глупая. Такие, как он, родятся раз в сто лет. Я одного такого знала, мне хватило понять цену. — Она разгладила подол на колене. — Я против другого. Чтобы ты досталась ему, как изба по наследству. Потому что рядом стояла, потому что больше у тебя никого не было, потому что благодарная. Этого я не допущу, пока жива. Пусть и он к тебе сватается, как все. А ты — решай. Умеешь уже, я видела.

— А как я пойму… — Варя запнулась. — Которого?

— Поймёшь. — Аглая отвернулась к окну, и голос у неё стал ровнее обычного. — Я за свою жизнь поняла один раз. Хватило на двадцать лет вперёд.

Она постояла у окна, глядя на очередь внизу, потом обернулась, и Снежная Королева была уже на месте.

— Платье забираешь сегодня. В Ратушу пойдёшь в нём, серое прибавляет возраста и злости. И руки, Варвара. Руки на стол, не прятать. В них твоя сила.

* * *

К вечеру в Ратуше зажгли свечи, хотя за окнами ещё стояло серое весеннее небо. Варя пришла первой. Села за длинный стол под гербом, разложила бумаги по порядку, который продумала ещё днём, у Аглаи. Руки положила на столешницу, на виду.

Михаил Игнатьевич устроился по правую руку с чернильницей. На лавке у стены сидели двое из Совета, которые «случайно шли мимо»: Жилин при всей цепи, в парадном охабне, и Сомов, грустный, как осенняя муха. Сомов пришёл, потому что ждал беды. Он всегда её ждал, в этом было его счастье.

— Не к добру это, — сообщил он лавке. — Низовые наглеют. Помяните моё слово.

— Помянем, — согласился Жилин и стал смотреть на дверь.

Угрюмый открыл её ровно в срок. Ходырев вошёл широко, как входил, наверное, во все двери своей жизни. Был он грузный, борода веником, синий кафтан распахнут на груди. Он приготовился увидеть девку за прялкой. Зал его сбил. Он обвёл глазами стол, герб, посадника с пером, печать на серой ткани платья ему было не видно, зато видно было, что все здесь сидят, а стоять приготовлено ему. Он решил дожимать своё.

— Звала, хозяйка? — усмешка у него была во все зубы.

— Шапку, — сказала Варя.

— Чего?

— Шапку сними. В Ратуше перед печатью стоят простоволосыми. Порядок общий, он и для гостей писан.

Ходырев помедлил, прикидывая. Потом стянул шапку, смял в кулаке, и первая зарубка легла незаметно для него самого.

— Ермолай Ходырев, с низовых городов, — Варя взяла верхний лист. — Товар: железо полосовое, скобяной припас, три барки. Барки наняты у Щуки. Задаток дан за лабаз у пристани. Постой — на дворе у вдовы Акулины. Всё верно говорю?

Усмешка начала стоить Ходыреву труда. Он пожал плечами.

— Ну, верно. Торговый человек, не таюсь.

— Хорошо, что не таишься. — Варя отложила лист, взяла следующий. — Тогда и я не буду. В Копани за тобой вексель перед тамошней сотней. Потому ты и пришёл так нагло. Потому и место взял у самых ворот, чужое. Тебе распродаться надо быстро, Ермолай. Время твоё дорогое, дороже моего.

Стало тихо. Сомов перестал вздыхать. Ходырев смотрел на Варю, и по его лицу было видно, как внутри встаёт удивление, а потом опаска.

— Откуда… — начал он и осёкся.

— Город маленький, — сказала Варя. — Теперь о деле. Ты при въезде лист подписывал. Помнишь? Там, где старшой тебе ворота открывал.

— Подписывал какую-то… — он шевельнул пальцами. — Бумагу.

— Читать умеешь?

— Умею!

— А подписывать, выходит, не умеешь. — Варя произнесла это без яда, отчего вышло хуже всякого яда. На лавке тихо крякнул Жилин. — В том листе роспись мест и слово: кто встанет самовольно, платит за день вдвое против лучшей цены, а права на место лишается. Твоя подпись под этим стоит. Михаил Игнатьевич, покажите гостю его руку.

Посадник развернул лист через стол. Ходырев глянул на собственную подпись, размашистую, с хвостом, и побурел.

— Я к хозяину вашему приехал! — голос у него сорвался на пристанский. — К Веверину! Мужики в Копани говорили: там боярин дела ведёт, широкий человек, с ним столкуемся! А тут мне девка…

— Боярин, уезжая по Государеву указу, передал дела мне. — Варя накрыла печать ладонью. — И я стою перед тобой. Другого разговора в этом городе у тебя не будет, Ермолай. Ни у посадника, ни у Совета, ни у Щуки. Только здесь. Думай, с кем рядишься.

Ходырев думал. Было слышно, как потрескивает свеча, как за стеной сторож волочит по полу скамью. Шапка в его кулаке превратилась