Таверна на прокачку 7 - Олег Валентинович Ковальчук

Миска простояла до вечера не тронутой. Мать её унесла, вымыла и поставила новую, потому что первая заветрилась и подёрнулась плёнкой, но вторую тарелку постигла та же участь.

К утру, после бессонной ночи, мать сорвалась.

— Ты вот что! — она колотила в дверь ладонью. — Ты меня не позорь! Я к Сергею пойду! Он придёт и дверь снимет с петель, вот тогда узнаешь!

— Ну и иди. Мне всё равно, кого ты там позовёшь.

И она правда пошла.

Шла через полдеревни, вытирая глаза кончиком платка, и всю дорогу репетировала, что скажет брату: что девка совсем от рук отбилась, что не ест, что надо что-то делать, что он же староста, в конце концов, и родной дядя.

Сергей выслушал сестру на своём крыльце, не поднимаясь.

Он вообще последнее время будто растерял что-то внутреннее. Всё сидел на этом своём крыльце и задумчиво глядел в землю, будто решал, как жить дальше.

— Ну а что мне сделать, Софа? — спросил он, когда сестра выдохлась.

— Как что⁈ Ты же её увезти хотел! Вот она и боится теперь.

— Хотел, — согласился Сергей. — Но не увёз же. Да и нет уж в этом необходимости.

— Так мне-то теперь что делать⁈

Он поднял на неё глаза, и женщина осеклась, потому что таким разбитым и опустошённым она брата не видела никогда.

— Какая уж теперь разница, — безразлично сказал он. — Всё уже сказано, всё записано, деньги ей придут и без меня. А я нынче, всё равно, что никто. Мне через месяц полномочия сдавать. Так что не ходи ко мне больше с этим, я тебе не начальник и ей не указ.

И Сергей отвернулся от сестры, уставившись в стену.

Теперь и брат от неё отвернулся, подобно дочери.

Мать вернулась домой и передала через дверь, что дядя разрешил Марисе остаться.

Девочка больше никому не верила.

Она лежала на своей лежанке, лицом к стене, и сквозь стену из собственных мыслей и переживаний, откуда-то издалека слушала мамин голос.

Она всё прекрасно понимала. И что её не воспринимают в серьёз, и что дядя Сергей собственному слову не указ. Разрешил сегодня, значит заберёт завтра. Все взрослые в этой деревне сначала говорят одно, а потом делают другое, и никто из них не спросил её ни разу, чего хочет она сама.

Выходить Мариса не собиралась никогда. Это она решила твёрдо. Так она и проведёт всю жизнь, запершись в этой комнате.

* * *

Ефим, который последние дни всё больше думал о своём будущем, и каким он его хотел бы видеть, пришёл домой к Марисе, преисполненный решимости. Уже вечерело, но матушка Марисы, которая раньше гоняла мальчишек, если те приходили слишком поздно, абсолютно не отреагировала. Она лишь встретилась взглядом с мальчишкой, который пришёл за своей судьбой, и, кивнув, отправилась на кухню.

Мариса услышала тяжёлые шаги за дверью, и вся сжалась. Она сначала вцепилась ногтями в подушку от страха, но потом взялась за деревянную лошадку, которую ей когда-то подарил дядя Сергей. Лошадка была тяжёлой и отлично подходила в качестве оборонительного орудия. Сдаваться без боя девушка не собиралась.

— Мариса, — сказали из-за двери.

Она мгновенно узнала голос и, поняв кто её зовёт, тут же отвернулась к стене. В ней снова вспыхнула обида.

— Мариса, это я, — Пауза. — Ты не отвечай, если не хочешь. Ты только послушай, ладно?

Отвечать она не собиралась.

— Я узнал, что тебя увезти хотят, — заговорил Ефим. Голос у него срывался, но он упрямо продолжал: — В Заречье. Так я тебе что сказать хочу. Если тебя увезут, то я тоже пойду и там с тобой жить буду.

Мариса от неожиданности открыла глаза.

— Прямо вот пойду, — торопливо продолжал он. — Я узнал, до Заречья двое суток пешком, так я дойду, не сахарный, не рассыплюсь. Я договорюсь, наймусь к кому-нибудь, я работать умею. Отец у меня горшечник, я тоже могу горшки лепить, а не возьмут, так дрова буду колоть, или воду таскать, да что угодно.

— Ефим… — сказала она в стену.

— И мне всё равно, кто чего скажет, — заторопился он громче, испугавшись, что его перебьют. — И как на меня коситься будут, тоже всё равно. Пускай хоть вся деревня сплетничает. Пускай про меня чего хотят рассказывают, я мимо пройду и не гляну.

Он перевёл дух.

— Я в общем вот что решил. Люба ты мне. И всегда была. И что бы не случилось, я всегда буду с тобой, а ты будешь женой мне.

Мариса от неожиданности села на лежанке.

— Ты дурак, что ли? — округлив глаза, воскликнула она.

— Может и дурак, — легко согласился Ефим. — Ну и что с того?

— Тебя же засмеют!

— Пускай смеются.

— Тебя отец выгонит!

— Не выгонит, — сказал Ефим уверенно. — Он ворчать будет, но не выгонит. А даже если выгонит, то и ладно. Зато я с тобой буду. Я сначала злился на тебя, что ты нас тогда бросила. Но ты же девчонка. Это я должен был тебя защищать. Но я тогда сам испугался. Но больше не испугаюсь. Я теперь вообще ничего не боюсь. Даже не страшно сказать, что… Что люблю тебя.

И вот тут Марису прорвало.

Она сидела на лежанке в темноте, зажимала рот ладонью и беззвучно ревела. Показывать слёзы при Ефиме было бы совсем уж стыдно, и она тряслась, глотала воздух, а ни единого всхлипа не издала. Два дня она держалась. Была твёрдая, как камень, и не открывала дверь никому. Даже не ела ничего.

А тут пришёл нескладный веснушчатый мальчишка, которого она полтора месяца назад видеть не желала, и лишь насмехалась. Но вот оказалось, что только ему она и нужна, и тут она раскисла.

И все от неё отвернулись.

Дядька, который решил за неё судьбу, не спросив. Деревня, которая шепталась у колодца, вместо того чтобы пожалеть. Даже мать, которая три дня уговаривала не позорить семью, а не спрашивала, как она себя чувствует.

А этот не отвернулся.

— Ты чего? — обеспокоенно спросил Ефим. — Ты плачешь, что ли? Мариса? Я чего сказал не так? Опять обидел чем-то.

— Всё же ты дурак, — уже не сдерживая рыданий, крикнула она.

— Да дурак я, дурак, но я твой дурак.

—