Великий диктатор 1-5 - Alex Berest

Пройдя по торговым рядам открывшегося центра и посетив наш автосалон с магазином «Все за 20 пенни», мы с Татьяной вышли на свежий воздух, где ещё толпился народ и играл оркестр. Я невольно прислушался к звукам вальса и поражённо застыл. Музыканты выводили мелодию, которой, по моему мнению, ещё не должно быть как минимум тридцать лет. Но, послушав, я понял, что это не «Случайный вальс», за который я принял сначала эту музыку.

— Дорогая, ты, случаем, не знаешь, что за вальс сейчас играет оркестр? — обратился я за помощью к Татьяне и, не прогадал.

— Это вальс «Голубая даль», — тут же выдала информацию моя супруга. — Мне он очень нравится. Я под него вальсировала на выпускном балу в Смольном институте, — поделилась она воспоминаниями, умолчав при этом с кем вальсировала.

— А кто написал его, случаем, не помнишь?

— По-моему, Исаак Чернецкий. Если ничего не путаю. А зачем тебе?

— Да так, слушал — и стихи в голову сами собой пришли, — честно признался я ей.

И, достав блокнот, принялся набрасывать текст песни, появившейся во время битвы за Сталинград. Пластинку со «Случайным вальсом» мои предки из первого мира слушали чаще других мелодий. И наверное поэтому она мне тоже запала в душу, а текст возник в памяти стоило только заиграть слегка похожей мелодии.

Ночь коротка,

Спят облака,

И лежит у меня на ладони

Незнакомая ваша рука.

После тревог

Спит городок

Я услышал мелодию вальса

И сюда заглянул на часок.

— А почему на русском? — удивилась Татьяна, когда я накидал пару куплетов.

— У меня так бывает, — пожал я плечами. — Иногда сразу пишу на финском, а иногда перевожу затем.

Хоть я с вами почти не знаком,

И далеко отсюда мой дом,

Я как будто бы снова

Возле дома родного.

В этом зале пустом

Мы танцуем вдвоем,

Так скажите хоть слово,

Сам не знаю о чем.

— Красиво получается, — прокомментировала супруга очередной куплет. — Ой, извини, — повинилась она, когда я бросил на неё укоризненный взгляд.

А вот последние куплеты я банально забыл, и решил что допишу их позже.

— Ну, вот как-то так. Осталось только мелодию подобрать.

— Так ты и напиши. Ты же написал музыку к «Госпоже Удаче». А я тебе помогу, — сразу загорелась идеей Татьяна.

Мне только и оставалось, что кивнуть на это предложение. Надо будет попробовать. А не справлюсь — попрошу помощи у Сибелиуса или Ярнефельта. Ведь это они меня обучали нотной грамоте и игре на различных инструментах. Уж своему ученику они точно не откажут.

…..

«Собор Святого Николая расположен на севере Сенатской площади. В 1818 году архитектору Карлу Людвигу Энгелю было поручено создать проект церкви. Проектирование и строительство заняло тридцать три года. Собор официально был открыт 15 февраля 1852 года и был названа в честь Святого Николая небесного покровителя императора Николая I», — вещал сзади меня голос из раструба экспериментального аппарата.

В феврале мы с супругой вернулись в Гельсингфорс. Татьяне нужно было продолжить обучение в университете, а мне — разгребать накопившиеся дела и проблемы. И первым делом я навестил лабораторию Эрика Тигерстедта, о чём он очень настоятельно просил во время нашего последнего телефонного разговора. В лаборатории кроме самого Эрика и его помощника Гуго Свартлинга я с удивлением обнаружил своего бывшего классного наставника по Улеаборгскому лицею Теодора Фростеруса.

— Вот, Матти, помогаю господину Тигерстедту, с созданием звукового кино, — пояснил мужчина мне после взаимных приветствий.

— И как успехи?

— А вот сейчас и увидишь, — загадочно произнёс Эрик и пригласил меня следовать за ним на второй этаж.

Где в затемнённой комнате мне и был продемонстрирован первый звуковой фильм.

— Я по совету господина Фростеруса взял один из учебных фильмов, которые ты, Матти, заказывал для показа своим пионерам. Правда, нам пришлось переснимать его на более широкую плёнку, чтобы поместился звуковой ряд. Но, как видишь, у нас всё получилось, — просто сиял от радости Эрик Тигерстедт.

— Поздравляю! Ты так быстро добился результата, что прямо необычно.

— Ну, у меня уже были идеи на этот счёт, да и мои напарники мне очень помогли. Теперь дело осталось за малым, надо наладить выпуск своей плёнки. И можно снимать и озвучивать любые фильмы.

— Ты прав, Эрик, — кивнул я изобретателю. — Своя плёнка нам очень нужна. Впрочем, как и производство кинокамер и киноаппаратов. Немедленно дам распоряжение Гюллингу, чтобы он приобрел нужные нам патенты и оборудование у Томаса Эдисона.

— Лучше тридцатипятимиллиметровые плёнки Джорджа Истмана, — влез со своим советом и Фростерус.

— Вы тут сами решите что вам нужнее и смело идите к Эдварду Гюллингу. Я его предупрежу. А пока что, вот вам премия, — я вытащил чековую книжку и, выписав чек на сумму десять тысяч марок, протянул его Эрику Тигерстедту. — Эрик, дружище, сам распредели премию. И, если можно, озвучь несколько учебных картин на русском, чтобы я мог отправить их императору. Глядишь, тебе от щедрот нашего монарха ещё кое-что перепадёт.

— Спасибо, Матти. Я тебя понял. Но у меня есть ещё один сюрприз для тебя. Пойдём, покажу, — и он буквально уволок меня к себе в кабинет. — Вот, это та же киноплёнка, но только я на неё записал лишь звук.

Молодой изобретатель заправил бобину с плёнкой в кинопроектор и запустил его. После полуминуты хрипов и щелчков комнату наполнили звуки «Грустного вальса» Яна Сибелиуса. Но до конца мы так и не дослушали. Внезапно плёнка оплавилась и порвалась.

— Да что же это такое?! — в отчаянии воскликнул Эрик. — И пленки слишком хрупкие и лампы слишком мощные. Если плёнку с фильмом можно ещё обрезать и склеить, особо не потеряв звук и изображение, то с музыкой так не получается. Я уже и не знаю что делать!

— Я так понимаю, что ты кроме фильмов ещё хотел предложить записывать отдельно и звук на плёнку? Что-то типа граммофона или патефона.

— Да. Именно это. Но сам видишь, что происходит. Вот на что ещё можно записать звук? На стальную проволоку как у Поульсена? Но там стоимость записи — просто запредельная. Тогда на что?

И было в его вопросах столько отчаяния, что я вдруг невольно вспомнил про один чудо-прибор, который выпускали в СССР в сороковые годы. Вроде бы он назывался «говорящая бумага».

— А кто тебе мешает писать звук на плотную бумагу?

— Стоп! А ведь и правда! Первые киноплёнки тоже были бумажными. Как я