Последний - Виктор Стягъ

Я сидел у стола и проводил плановую проверку режущей кромки ножа. Микрокварцитовый брусок плавно скользил по высокоуглеродистой стали, снимая микроскопическую заусеницу.

Аудит физического состояния показывал полную стабилизацию. Базовый метаболизм выровнялся на отметке две тысячи четыреста килокалорий в сутки. Мышечные волокна предплечья стянулись, ожог на плече больше не требовал белка для ускоренной регенерации. Сердце работало в привычном ритме — пятьдесят восемь ударов в минуту.

Мирон раздувал угли под чугунком, но его движения оставались дёргаными. Он всё ещё находился под впечатлением от вчерашнего отказа Роду Кочетовых. Парню не давала покоя мысль о пятистах золотых гривнях, от которых я отказался за несколько секунд.

— Эшер, — не выдержал Мирон, с размаху опустив ухват на пол. — Объясни ты мне, дураку. Я всю ночь спать не мог. Почему?

— Уточни вопрос, — ответил я, не прерывая движения бруска по стали.

— Почему ты Кочетовым от ворот поворот дал? — Мирон подошёл к столу и уставился на меня с неподдельным недоумением. — Это же Кочетовы! Они тебе пятьсот золотых в ладонь сунули. Каменный дом в верхнем посаде предлагали. Они бы тебя от Вяземских своей грамотой заслонили так, что никакой судейский приказчик близко бы не подошёл. У нас в империи каждый человек кому-то принадлежит. У каждого свой хозяин есть — от последнего холопа на причале до воеводы. У нас даже Великие Рода перед престолом клятвы держат. Без Рода ты тут просто дичь, на которую любой пес зарычать может. Зачем ты от защиты отказался?

Я положил точильный брусок на доску и посмотрел на Мирона.

Для него, выросшего внутри кастовой структуры империи, защита Рода являлась единственной понятной формой существования. Понятия «честь», «клятва» и «родословная» в местном обществе являлись не просто абстракциями, а жесткими поведенческими протоколами, созданными для снижения транзакционных издержек внутри закрытых клановых сетей. В его когнитивной матрице «принадлежность» приравнивалась к безопасности, а «свобода» означала лишь неизбежную гибель в канаве.

— Защита Рода — это не безопасность, — спокойно сказал я. — Это кабальный контракт с закрытым контуром.

— Какой еще контракт? — нахмурился Мирон.

— Если я беру золото Кочетовых, я становлюсь их собственностью, — произнес я. — Моя биология, моя скорость реакций и моя память переходят под их полный административный контроль. Сегодня они дают мне каменный дом и платят за услуги. Завтра они отправят меня на убой против Вяземских или положат на стол своим лекарям для изучения клеточной структуры. В этой схеме я теряю право на самостоятельный выбор вектора движения.

Мирон всплеснул руками:

— Так все так живут! Зато сытый, в тепле и с именем!

— На планетоиде, откуда я пришёл, камера тоже была тёплой, — ответил я. — Пайку выдавали вовремя, а автоматика следила за качеством воздуха. Там тоже предлагали полную безопасность в обмен на подчинение правилам лагеря. Но дверь камеры закрывалась снаружи. Кочетовы предлагают ту же камеру, только с золотым засовом. Зайти туда — значит своими руками запереть за собой дверь.

Заслонка печи чуть звякнула на сквозняке. Мирон опустил ухват, поглядел на меня в упор и отступил на полшага к стене:

— Ты… ты вообще не так всё видишь, Эшер, — тихо вымолвил он. — Про законы наши говоришь, будто это не жизнь, а машина заклинившая. Тебе ж и впрямь без разницы, сколько у них золота и сколько копий за спиной.

— Золото — это просто мягкий металл, — ответил я, возвращая нож в ножны. — А количество копий — это лишь параметр плотности угрозы.

Дверь подвала скрипнула, и на пороге появилась Дашка. Она принесла два тяжелых лубяных короба, доверху забитых сушёной болотной травой и стеклянными склянками. За её спиной мчалась соседка из нижних бараков — истощённая женщина по имени Пелагея в рваном шерстяном платке.

Женщина испуганно озиралась, косясь на мои инструменты на столе, но Дашка даже не обратила на её страх внимания. Знахарка сгрузила короба на лавку и повернулась к Пелагее.

Я остался сидеть в углу, занимаясь проверкой защелок на сумке с инструментами. Мое присутствие их не касалось.

— Я же тебе сказала, Пелагея, — сухо проговорила Дашка, вытирая запятнанные зеленым соком пальцы о передник. — Отвара козьей ивы у меня осталось всего на три приема. На всех сирот из нижних ям не хватит.

— Дашка, милая, — Пелагея всплеснула сухими, темными от грязи руками, и в её голосе зазвучала мольба. — У Малены младшая девочка второй день горит. Легкие свистят, как у твоего Мирона тогда. В аптеку Оболенских её не пустили — у неё же приписки нет, там у ворот стражник с дубиной стоит, перед безродными дверь на засов запирает. Ребёнок до утра не протянет!

Дашка сжала кулаки, её скулы подтянулись, но голос остался твердым, без жалости или слез.

— Оболенские за вытяжку пять гривен просят, — ровно сказала она. — У Малены и медного гроша нет. Ладно. Забирай сушёный корень тысячелистника и бутыль с можжевеловой смолой. Разотрешь смолу с жиром, залепишь ей грудь, а отвар по ложке каждые два часа вливай.

— Спасибо тебе, Дашенька, — Пелагея судорожно подхватила склянку, прижимая её к груди. — Чем отдавать-то будем? У Малены из добра только коза старая осталась…

— Забери свою козу, — буркнула Дашка, поворачиваясь к коробам. — Мне её кормить нечем. Рода детей не лечат, им только кабальные бумаги подавай. Лечат смола да коры кусок. Лучше смотри, чтобы староста барака не пронюхал, что я вам лекарство дала. Если приказчики Оболенских узнают, что я безродных детей без их печати лечу, они мои короба в реку сбросят, а меня на лесопилку отправят.

— Не пронюхает, Дашенька, могила мы! — Пелагея быстро поклонилась и скользнула за дверь.

Я зафиксировал весь разговор в памяти. Дашка действовала по собственному, автономному алгоритму. Ей не нужны были мои указания, и она не искала моего одобрения. Внутри этой нищей социальной системы она вела свою собственную закрытую войну за выживание чужих детей, на которых Великим Родам было абсолютно наплевать.

Я вернулся к проверке нашего продовольственного запаса.

Наш текущий склад под лавкой состоял из пятидесяти килограммов ячменной крупы, мешка сушёного гороха, трёх кругов солёного свиного шпика и двух бочонков с квашеной капустой.

На рынке у хлебных амбаров торговцы закрывали тесовые щиты задолго до обеда. За углом стояла патрульная пара Вяземских с короткими копьями — дюжие мужики в суконных кафтанах хватали за рукава каждого бесправного и заставляли задирать ворот и показывать запястья.

Я отдал за кулёк гороха на две полушки больше вчерашнего: