Последний - Виктор Стягъ

Селиван подбросил углей в печку, и вода на камнях зашипела; Дашка ткнула мне в руку глиняную кружку. Я сделал глоток, скомкал серый лён и сбросил его в огонь.

Пальцы впились в известняковый блок, когда затылок неожиданно обожгло короткой фантомной болью. На пару ударов сердца перед глазами вскочил стальной манипулятор, медленно возивший иглой в предплечье на соседнем столе, где человек уже давно потерял голос. Когда спазм отпустил, на мягком известняке от ногтей остались четыре белые бороздки, а пульс ровно встал на пятидесяти восьми.

Четыре секунды вдох, четыре выдох.

Оболенские не знали, что повторяют чужую схему. Но от этого она не становилась менее реальной. Лекарям Оболенских чужой человек был без надобности — им требовался живой биологический контейнер с ДНК. Стрелять в меня они не станут. Оболенские попрут с паралитиками, рассчитывая усыпить, скрутить и уволочь в подвалы лечебницы, чтоб вырезать материал кусок за куском. На планетоиде-тюрьме аналогичные автоматизированные био-экстракторы извлекали клеточные клоны у заключенных для ремонта высшего офицерского состава.

Оболенские действовали по той же самой схеме, только вместо роботов использовали медные скальпели, прижигательные иглы и прозрачные стеклянные реторты. Я поднялся, вышел из каменной бытовки и поднялся на верхний край ямы. Туман над трактом постепенно рассеивался. В пятистах метрах от печей, у старой ветряной мельницы, я зафиксировал новое движение. За нами следили. Но это были не дозорные Вяземских в кожаных куртках и не наемные бойцы с дубинами. У мельницы замерли двое мужчин в серых суконных плащах без знаков различия. Они действовали с высочайшим уровнем дисциплины: не выходили на открытые участки, укрывались за лопастями мельницы и постоянно вели наблюдение через большие латунные оптические трубы с притертыми стеклянными линзами. Один из них наклонился к земле и аккуратно срезал ножом кусок суглинка у следа моего сапога, убирая его в стеклянную баночку с притертой пробкой. Они собирали мои физиологические следы. Я перевел восприятие в режим глубокого биометрического сканирования.

Следопыты Оболенских не держали в руках копий или мечей. На поясе первого висел тяжелый пружинный ланцет, насадка для взятия костных скребков и набор медных шприцев для введения анестетиков. Второй держал наготове длинную духовую трубку из полированного самшита и кожаный колчан с мелкими латунными дротиками. Рядом с ними на земле лежала сворачиваемая сеть из толстого шелкового шнура, подбитая по краям мягкими свинцовыми грузилами, и широкий бронзовый ошейник с мягкой подкладкой из конского волоса. Оружие и снаряжение этой группы были полностью спроектированы под одну задачу: мгновенно парализовать двигательные нервы, отключить сознание через сильный растительный анестетик и зафиксировать тело без единого разрыва крупной артерии или повреждения внутренних органов. Они не собирались со мной драться. Они пришли за моим мясом. Расход энергии на наблюдение за их группой составил ноль килокалорий. Я стоял за известняковым валом неподвижно, плавно регулируя дыхание: четыре секунды вдох, четыре секунды выдох.

Пульс держался на уровне пятидесяти шести ударов в минуту. Оболенские действовали без суеты. Они не пытались окружить печи прямо сейчас, понимая, что можно нарваться на неприятности. Серые следопыты просто фиксировали координаты нашей новой лежки и ждали подхода специального медицинского отряда с тяжелыми паралитическими средствами. Следопыты работали на одной позиции девять минут. Основной отряд ещё в пути: от города до старого тракта верхом — сорок минут рысью. У меня не меньше получаса. Я мог уйти прямо сейчас. Но уход без контрмеры означал, что Оболенские получат чистые координаты и начнут систематический поиск и преследование. Я вернулся в бытовку, достал из короба Селивана чистый лист бумаги и огарок сальной свечи. Проколол подушечку безымянного пальца латунной иглой из Дашкиного набора. Боль обычная. Заживление — четыре секунды. Сорок килокалорий на всю работу. Я вышел через заднюю щель в кладке и пошёл вдоль оврага на юг. Двести метров. Бумага с каплей крови легла под плоский известняковый обломок, придавленная так, чтобы не сдул ветер.

У мельницы жернов оказался холодным, щель между камнями — в два пальца. Я засунул второй клочок глубоко, до упора, пока пальцы не уткнулись в известковую крошку. Третий — на обочине тракта, в колее от тележного колеса. Кровь смешалась с грязью и конским навозом, потемнела. Через час от неё останется только бурое пятно. Но их ищейки зафиксируют свежий след. Мирон и Селиван раскладывали на деревянном щите сушеную рыбу и ячменные коржи, а Дашка кипятила воду для свежего отвара.

— Нашли? — тихо спросил Мирон, косясь на мой спокойный взгляд.

— За нами ведут наблюдение специалисты Оболенских, — ответил я, садясь у печи. Они используют оптику и паралитические средства. Селиван от испуга замер с куском рыбы в руках.

— Оболенские… — прошептал писарь, и его губы затряслись. — Они ведь если заберут, обратно никто не возвращается. Наш приказчик в порту говорил, у них в подвалах лечебницы люди годами в стеклянных садках лежат, пока из них кровь по каплям цедят. Посадят в садок на цепь, обвесят склянками и станут пластовать, пока не задохнешься.

Дашка сдвинула котелок с огня и обронила без жалости:

— В их спицах вытяжка из белены с болиголовом. Ткнет такую под кожу и через пару счетов ноги онемеют. Лежишь, все слышишь, а рта вымолвить не можешь. Обычной ивой тут не отпоишь — нужен угольный порошок, чтоб завязать дрянь в кишках.

— Их вектор ясен, — сказал я, наглаживая ладонью латунную заклепку на ножнах. Они забирают биомассу. Обычные драки с людьми Вяземских кончились. Дальше пойдут глухие яды, шелковые сети и тихие уколы из камышовых трубок. Сидеть в выжигательных ямах и ждать, пока на нас напялят сачок, я не собирался. Я вытащил нож из ножен, легонько скользнул пальцем по лезвию и приказал собирать короба.

Степной ветер у выжигательных ям переменился к рассвету, принеся ледяную морось. Известковая пыль на отвалах намокла, превратившись в скользкую корку. Я вышел из бытовки до подъема группы, чтобы проверить подступы к печам перед отходом на юг. Подол кафтана намок от травы. Шаг шел пружинящий, центр тяжести опущен, а пульс держался на пятидесяти восьми ударах. Мышцы под сукном оставались свободными. Обойдя по дуге руины первой печи, я подступил к кусту бузины у края известнякового вала. Отсюда серые ищейки Оболенских вчера вели наблюдение через