Последний - Виктор Стягъ

Кулёк с бобами я перекинул на плечо и пошёл дальше по ряду.

Слух уже вырос раза в три: четыре человека превратились в семнадцать, а обычный выпад — в непробиваемую кожу. Но этот шум работал на нас — лезть к нам проверяющим больше не хотелось.

Я шёл дальше и считал расхождение между тем, что было во флигеле, и тем, что теперь несли по рядам, как считают погрешность прибора: болтов я не отбивал рукой, их было четыре, а не семнадцать, и кожа моя от сукна ничем не отличалась — но множитель рос сам, без моего участия, и каждая новая цифра в чужом пересказе работала на меня точнее, чем если бы я сам вышел на площадь и стал доказывать, какой я на самом деле.

Выходило, что правда про флигель мне теперь невыгодна: реальный Эшер, который потратил четырнадцать секунд пика и получил ожог в плечо, пугал меньше, чем выдуманный, у которого стрелы отскакивают от рубахи, и я впервые поймал себя на том, что не хочу поправлять ни грузчика у телеги, ни стражника у чайной будки, пусть их множитель растёт, потому что чужая ошибка в мою сторону — это актив, который я не заработал и не могу потратить, но который каждый день экономит мне калории и кровь. Значит, репутацию можно не только носить, её можно выращивать и пускать в дело, как пускают в дело чужой страх, и я запомнил это как отдельный инструмент, наравне с ножом и с расчётом пика.

У соседнего лотка я притормозил взять ячменной крупы. Продавец застыл с совком в руках, а навстречу из палатки вышагнул коренастый мужик в кожаном переднике. Он скользнул взглядом по моей бледной коже без единой татуировки или родовой метки, перевёл глаз на длинный нож из высокоуглеродистой стали у меня на поясе и резко сглотнул.

Разговоры у лотка мгновенно затихли. Торговец молча насыпал крупу с горкой, отвесил ровно пять килограммов и отдал мешок, отказавшись брать две медные полушки.

Порой слухи превращаются в мощное оружие. Издержки на поддержание безопасности нашей группы моментально упали до минимума.

Вдоль рыбных лотков торговцы затихали заранее, прижимались к стойкам и очищали проход. Скупщик пеньки, у которого я брал бечёвку, первым сдёрнул с головы картуз:

— Здравия вам, мастер Эшер. Моё почтение.

Я коротко кивнул и прошёл дальше.

У соляных рядов поджидал плотный мужик в шерстяном кафтане с серебряными бляхами — артельный подрядчик Лев. Он мял в пальцах кожаные краги, косясь на мой нож:

— Мастер Эшер… Баржа у меня с медью подошла. Приказчики Вяземских задерживают выгрузку, требуют лишнюю пошлину. Вы постойте у причала полчаса, пока я с весовщиком пересчитываюсь. Просто постойте рядом на мостках, чтобы они не суетились. Заплачу две гривны серебром.

Две серебряные гривны за тридцать минут физического присутствия. Ещё неделю назад на пирсе за такую сумму пришлось бы таскать мешки с известняком пять дней подряд.

— Согласовано, — ответил я.

Я подошёл к трапу баржи и замер у бортового деревянного кряжа. Мои мышцы оставались расслабленными, центр тяжести опущен вниз, руки свободны.

Двое приказчиков Вяземских высунулись из весовой будки крикнуть на артельщиков, но заметив меня у сходней и длинный нож на ремне, так и застыли. Оба молча втянули головы в плечи, убрали руки от книг и без единого слова оттиснули роговые печати на расписках подрядчика. Никто не стал требовать лишней пошлины.

Лев высыпал мне на ладонь две серебряные монеты, коротко поклонился и торопливо увёл людей к амбарам.

Половина часа безделья на мостках, принесла больше, чем неделя тяжелейшей работы на пирсе.

На это серебро я нашёл нам новое укрытие — сухой подвал под гончарной мастерской у глиняных карьеров. Здесь стояли известняковые стены, сухие сосновые полы и исправная печь с вентиляционным каналом, уводившим дым в вышину.

Первым делом я организовал полную санитарную обработку тела. За пару медных монет водовоз притащил к нашему подвалу две большие дубовые бадьи с горячей водой.

Я смыл с себя въевшуюся грязь, угольную копоть и засохшую кровь с прошлых боёв, используя щелочное мыло из древесной золы и бараньего жира. Впервые с момента перемещения моя кожа была полностью очищена от уличной гари и въевшегося дегтя.

Аудит физического состояния показал отличные результаты: базовый метаболизм выровнялся до двух тысяч шестисот килокалорий в сутки, температура тела установилась на отметке тридцать шесть и шесть десятых градуса, а пульс в состоянии покоя снизился до шестидесяти ударов в минуту. Мышечные ткани полностью восстановились после микроразрывов, а ожог от магического амулета на левом плече затянулся ровным сухим рубцом.

Мирон и Селиван тоже вымылись, сменили вшивые обноски на чистую одежду и впервые за много недель уснули на сухих тюфяках, набитых свежей ржаной соломой, прикрывшись тёплыми шерстяными одеялами.

Мирон осторожно провёл пальцами по рёбрам под чистой холстиной. Воспаления не осталось, дыхание шло глубоко и без сипа.

— Эшер, — тихо вымолвил он, глядя в дощатый потолок. — Я ведь думал, нас прямо в тех лохмотьях закопают. А мы под каменной крышей лежим и мясо едим.

— Это временно, — ответил я, проверяя свежие закупки. — Узел подвальчика — просто стоянка. Нам нужен запас.

На ремесленном рынке я взял Мирону и Селивану тёплые суконные кафтаны, сапоги с медными блочками и прочные пояса. Дашке, помимо куска ткани на платье, выкупил сушёных болотных трав, козьей ивы, можжевеловой смолы, спирта и льняных полос — у независимого деда-травника, подальше от лавок Оболенских.

Себе забрал инструменты: клещи кованого железа, трёхгранный напильник, мелкий надфиль и кварцевый брусок для правки ножа.

Наш продовольственный запас теперь состоял из пятидесяти килограммов ячменной крупы, мешка сушёного гороха, трёх кругов солёного свиного шпика и двух бочонков с квашеной капустой. Калорийный бюджет нашей группы из четырёх человек был закрыт на два месяца вперёд.

Ближе к сумеркам я вышел из подвала гончарни, чтобы проверить периметр и осмотреть скрытые сигнальные нити у проулка.

В конце улицы, под тесовым навесом заброшенного склада, стояла крытая повозка на рессорах. Лошади были ухоженными, а деревянные борта повозки покрывал сумеречный тёмно-синий лак.

Я мгновенно оценил обстановку. На крыше соседнего пакгауза замерли двое прикрывающих с самострелами. Двигались они бесшумно, держали секторы обзора, но на меня оружие не наводили. Это были не костоломы Вяземских и не скрытые ищейки Оболенских.

Я не двинулся с места, а продолжал считать группу, как считаю любую незнакомую сборку