Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Пруд стоял чёрный, тугой, налитой до самого гребня. Вода сочилась через край тонкой плёнкой, блестела под луной, и по одному этому Степан понял, что Корней держал затворы честно, как велено. Копил. Теперь этого копленого хватит, чтобы снести слободскому всё его расчудесное колесо, и ещё останется.

— Прошка, коней держи, — сказал он тихо. — Косой, топор. Я сам с мельником говорить буду.

Говорить не пришлось, Корней вышел сам. Собаки подняли его раньше, чем Степан постучал. Мельник стоял на крыльце в исподнем, с лучиной, и глядел на троицу, как на грозовую тучу.

— Степан Акимыч? Ночью-то… Стряслось чего у хозяина?

— Стряслось, Корней. Затворы открывай. Все, разом.

Корней не понял. Потом понял, и лучина в его руке дрогнула.

— Это… это как же. Фрол Акимыч велел держать. Своим словом. Я и держу, через край уже идёт, я ночами по чуть сбрасываю, как уговорено…

— Фрол велел копить, а я велю выпустить. — Степан слез с коня. — Чего ты на меня смотришь? Я тебе кто? Хозяйский сын. На хозяйской мельнице. Открывай.

Корней не двинулся. Он был мужик битый жизнью и считал быстро: хозяйский сын, да не тот, что отдаёт приказы. Приказы отдавал старший. А этот, младший, ночью, с дружками и топором. Пришли они беду устроить, и за эту беду спросят с него, с Корнея.

— Не могу, Степан Акимыч. — Голос у мельника сел, но стоял он твёрдо. — Вода-то куда пойдёт, сам подумай. Вниз. Там плотина чужая, там люди у воды. Фрол Акимыч за такое с меня голову снимет, а Аким Захарыч… Ты батюшке сперва скажи. Воротится — скажи. Он велит, я открою хоть ночью, хоть днём.

— Ты мне батюшкой тыкать будешь? — Степан шагнул к крыльцу. — Ты, холоп, мне?

Степан плюнул и двинулся мимо крыльца, к запруде. Сам откроет, невелика наука, вороток крутить — не грамоте учиться. За спиной Корней что-то крикнул в избу, стукнула дверь, затопало. Когда Степан вышел на мостки, дорогу ему уже загораживали трое корнеевых сыновей. Заспанные, в исподнем, зато плечом к плечу. У старшего в руках темнел колун.

— Ну-ка брысь с дороги. — Степан пошёл прямо на них. — Брысь, сказал!

Они стояли. Молчали, сопели, пятились на полшага под его напором, однако строй держали, и за их спинами, у воротка, уже встал сам Корней, раскинув руки, как встают перед понёсшей лошадью.

Сзади подоспели свои. Прошка бросил коней и надвинулся на сыновей сбоку, грудью. Косой пристроился с другого края, с топором на плече, и щерился. Два строя сошлись на узких мостках вплотную, грудь в грудь, и пошла та самая толкотня, с которой начинается всякая мужицкая беда.

— Куда прёшь⁈ — орал Степан старшему в лицо. — На кого прёшь, смерд⁈ Я вам тут хозяин! Я!

— Стёпка, дави их! — верещал сбоку Косой.

— Батя, они к затворам!.. — Младший корнеев сын вцепился Прошке в рубаху, затрещало сукно.

— Не пущу! — Это уже Корней, страшно заорал от воротка. — Степан Акимыч, уймись! Ты чего задумал, щенок ты глупый, прости господи! Ты ж людей потопишь! Ты ж роду своему такое сотворишь, что ввек не отмоете! Отца дождись, отца-а!

Вот это «щенок» всё и решило.

Степан врезался в старшего сына плечом, сшиб с мостков в грязь, прорвался — и сцепился с самим Корнеем, за вороток. Мельник был жилистый, цепкий, он висел на затворе всем телом и не отпускал. Оторвать его не выходило никак.

— Косой! — прохрипел Степан через плечо. — К малым затворам! Руби чеки, я его держу!

Косой сорвался с места. Мостки загудели под сапогами, Корней рванулся следом, и Степан повис у него на плечах всем весом. Не удержал. Мельник пёр вперёд, как бык через сугроб, шагом, волоком, с чужим грузом на хребте. Жилистый был старик.

— Куды! — хрипел он. — Куды, ирод! Не смей!

У малых затворов тюкнуло по мокрому дереву. Раз, другой. Корней дёрнулся на звук, вывернулся из захвата, и ладонь его снова легла на вороток главного затвора. Вцепился. Пальцы побелели на железе.

Степан рвал его за ворот. Бил по рукам. Старик держал.

А потом в степановой руке оказался нож.

Он не помнил, как доставал его. Вот только что пальцы драли чужое сукно, и вот уже в них рукоять, тёплая от тела. Рука взмахнула сама. Наискось, сверху вниз.

По предплечью Корнея легла тёмная полоса. От локтя книзу.

Мельник охнул. Пальцы его на воротке разжались, он качнулся назад, прижал руку к животу. Сквозь рукав поползло тёмное.

— Батю! — взвыло с берега. — Батю режут!

Дальше Степан помнил кусками.

Колун стукнул о доски. Старший летел на него уже с голыми руками, с перекошенным ртом. Степан едва успел подставить плечо. Снесло обоих. Мостки ушли из-под ног, спина врезалась в перила, в скулу влетело твёрдое. Небо дёрнулось. Он мотнул головой, ткнул кулаком в чужое горячее, попал. Сверху навалились ещё двое.

— Держи среднего! — орали свои где-то рядом. — Сзади заходи, сзади!

Кто-то хрипел. Кто-то елозил сапогами по мокрым доскам, возня шла уже по всей ширине мостков. В рёбра воткнулся локоть. Дыхание перехватило, и Степан заорал из-под навалившихся тел со злым клёкотом:

— На Колычева руку подняли, псы⁈ Всех сгною! С дворами, с выводком вашим!

Кулак над его лицом повис. Так и висел, подрагивая, с ободранными костяшками, а хозяин кулака дышал сверху. Степана ещё держали. Ещё выкручивали локоть, мяли коленом грудь, но бить перестали.

А сквозь возню стучал топор, как дятел по сухостою. Косой делал своё дело.

Потом треснуло.

Из-под плотины ударил рёв. Мостки дрогнули всем настилом, загудели, и драка кончилась сама. Руки, державшие Степана, разжались. Его бросили лежать, и все трое, толкаясь, рванули к воротку, где сидел на досках их отец.

Степан поднялся по перилам. Выплюнул солёное.

Пруд оживал на глазах. Чёрная гладь у затворов просела, пошла воронками, потянулась к пролому, и вода повалила вниз с таким гулом, что собственного дыхания было не слышать. Её было много. Страшно много. И остановить её теперь не мог никто на свете.

— Уходим! — дёргал его за рукав кто-то из своих. — Стёпка! Очнись, уходим!

Побежали берегом, к лозняку, где стояли кони. Сзади, у воротка, выли в три голоса. Степан не оборачивался. Нога сорвалась в