Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль
Вторая беда ждала в полночь, и она была глупее первой.
Ковши подвели. Плицы обшивали в короба ещё с вечера, на берегу, и обшили на совесть, плотно, без единой щели. Дед принимал каждый и хвалил, а когда последний короб встал на колесо и Тимка прикинул, как оно будет работать, у него вдруг похолодело под рёбрами.
— Дед. А вода из ковша куда денется?
— Как куда. Внизу выльется… — Дед осёкся. Поглядел на глухой короб. Прикинул то же самое, что прикинул Тимка. Ковш зачерпнёт наверху, пойдёт вниз, а вылить-то воду ему некуда. Донесёт до низу полный, а с другой стороны такой же полный пойдёт наверх, и весь тимкин вес, вся его наука, сойдётся в ноль. Колесо, которое само себя запирает.
— Твою ж… — дед сел на бревно. — Это что ж, пороть всё? Сорок коробов?
— Не пороть. — Лоренцо уже вертел в руках щепку и что-то черкал ею по земле. — Дома… у нас дома ковши были косые, я вспомнил! Не прямые, а скошенные, как ладонь, когда воду пьёшь. Наверху ладонь держит, а повернулась вниз — сама выливает. Надо не пороть, Тимо. Надо каждому ковшу нижний угол подрезать, наискось. Он наверху всё одно полный будет, уклон не даст вылиться. А внизу, как перевернётся, сам сольёт.
Дед долго смотрел на щепку, на рисунок в земле, на колесо.
— Косой ковш, — сказал он наконец. — Сорок подрезов… Эх. Ладно. Ночь длинная.
Ночь и правда была длинная. Тимка запомнил её кусками. Вот Лоренцо верхом на колесе, с теслом, подрезает короба и поёт что-то южное, тягучее. Вот Данила спит стоя, прислонясь к козлам, десять ударов сердца, и снова машет топором. Вот Марья-вдова в третий раз приносит квас, и дед пьёт, не отрывая глаз от жёлоба. Вот Гурьян с Осипом меняются на дозоре, и Гурьян, проходя, говорит тихо, без обычной усмешки, что ночь нынче больно темна и чтоб огней на берегу не жалели. Вот звёзды поворачиваются над запрудой, и где-то выше по реке, у верхней мельницы, лениво шумит чужой сброс. Корней спускал лишнюю воду, как спускал каждую ночь, не ведая, что внизу для его воды уже готовят новую дорогу.
К рассвету всё было кончено.
Жёлоб лежал от гребня до колеса, ещё пахнущий свежей щепой, и четверо козел держали его над водой, как четверо носильщиков. Сорок косых ковшей ждали на колесе. У гребня, на запруде, стоял новый малый затвор, дедова гордость, заслонка с воротком, которой эту воду предстояло пускать и запирать. Деревня сбилась на берегу, серая от бессонницы.
Оставалось одно. Поднять заслонку.
— Ну, — сказал дед Велишка, и голос у него сел. — Кто пускать будет?
Тимка глянул на небо — уже светало.
Тогда он поднялся на гребень запруды, к новому затвору, и повернулся к берегу. Внизу стояло всё Замошье. Множество глаз смотрели на Тимку снизу, и он понял, что молча поднять заслонку не выйдет. Люди ждали слова и они его заработали.
Говорить он не любил, он любил печь. Только Сашка когда-то объяснил ему, что слово в нужную минуту — та же закваска. Не положишь вовремя, и тесто не встанет.
— Замошинские! — Голос поначалу сел, пришлось откашляться. — Красиво говорить не обучен, скажу как есть. Когда я к вам ехал, мне эта мельница была задачей. Дедова рухлядь, про которую смеялись, что на ней только смерть молоть… А нынче поглядите вокруг себя. Кто камень катал? Вы. Кто амбар рубит, зерно везёт, мешки шьёт? Вы. Кто за одну ночь поднял воду в небо? — Он показал на жёлоб, серый в рассветном свете, на пять саженей сухого лёта над рекой. — Тоже вы. Всем миром. Так что запомните, что я скажу. Это не моя мельница заработает сейчас, а наша. Замошинская. Нам реку перекрыли, думали, кланяться придём. Худо они нас посчитали. Тут люди живут, а не скотина безвольная. Это первый шаг, слышите? Мы будем развиваться, с работой… — Тимка сбился, махнул рукой и закончил по-простому, от сердца. — Богато жить будем, замошинские. Вот этими самыми руками и заживём.
Берег выдохнул, зашумел. Тимка переждал шум, отступил от воротка на шаг и повернулся к деду.
— А пускать не моё право. Дед! Мельница твоего деда, твоего отца, твоя. Ты её десять лет мазал, чтобы не померла. Иди сюда. Пускай.
Дед встал к воротку, положил на рукоять тёмные руки. Поглядел вдоль жёлоба, туда, где ждали сорок косых ковшей.
— Ну, — сказал он негромко. — С Богом.
Заслонка пошла вверх.
Вода потекла в жёлоб неторопливо, обживая новое русло. Пробежала первое звено, мигнула над отмелью, над лежнями, набрала разгон на уклоне. С конца жёлоба она сорвалась вниз, с высоты в полтора роста, прямо в подставленный ковш.
Ковш дрогнул, отяжелел, пошёл к земле. Следом ударило во второй.
Колесо взяло ход.
Взяло туго, внатяг, а дальше ковш ложился за ковшом, вес прибывал, и ход рос у всех на глазах. Отработанная вода сходила из косых срезов ровными белыми струями. За стеной просыпалась мельница. Загудел вал, щёлкнула шестерня, набрал голос бурат. Жернова приняли первое зерно, и над запрудой поплыл звук, который прерывался на пару дней. Звук ровного, плотного помола. Дед Велишка стоял под этим звуком, смотрел на своё колесо, которое на урезанной чужой милостью реке молотило бодрее, чем в лучшую воду, и по щекам у него текло.
А берег взорвался. Летели шапки. Лоренцо перецеловал всех, кто не успел увернуться, после чего перекрестился на жёлоб и объявил, что красивее мост он видел только один, дома, но тот строили сто лет, а этот одну ночь, из чего следует, что север ему нравится всё больше. Данила тряс Пахома за плечо. Пацанва бесилась у воды. Шум стоял такой, что брички на угоре заметили только тогда, когда они вкатились в самую гущу.
Брички были купеческие, две, и привезли они злых хозяев.
— Это что ж такое деется, хозяин⁈ — Силантий слез на землю уже разогретый, с обидой, отрепетированной за дорогу. — По всему уезду