Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Он ждал увидеть тихую, сонную деревеньку, в три десятка дворов при старой мельнице, как ему описывали в Вольном Граде добрые люди. Вместо этого внизу, вдоль реки, гудел самый настоящий торговый посад. По дороге к мельнице тянулись возы. На бугре у въезда желтел свежими венцами недостроенный сруб. Он был большой, как амбары у портовых складов. Сновали люди, стучали топоры, у длинного навеса что-то взвешивали, и даже сюда, на угор, доносился ровный рабочий гул, который Лоренцо узнал бы из тысячи звуков. Так гудит дело, которое прёт в гору.

— Ты гляди, — сказал он кобылке с уважением. — А говорили, глушь.

Одного он не заметил, потому что не знал, куда смотреть. Мельничное колесо у запруды ворочалось еле-еле, через силу. Лоренцо был человек теста, а не воды, и колёса читать не умел.

Зато его самого прочитали ещё на подъезде.

Сперва с придорожной ветлы звонко, по-разбойничьи, свистнуло в два пальца. Лоренцо успел заметить пацанёнка, который сыпанул с дерева и помчал к деревне быстрее ветра. А когда дорога нырнула к околице, навстречу из-за плетня вышли шестеро. Мужики были рослые, хмурые, в руках у них имелись багры и цепы, и держали они это хозяйство со всей серьёзностью. Поперёк дороги встал самый кряжистый, с бородой лопатой, и смотрел на Лоренцо без всякого гостеприимства.

— Стой! — велел он. — Куда правишь? Чьих будешь?

Лоренцо остановился. По спине у него, несмотря на солидный костюм, пробежал знакомый холодок, потому что такие встречи он видел дома, на юге, и знал, что шутить при них не надо. Деревня, которая выставляет заставу на дороге, — это деревня, у которой случилась беда.

— Добрые люди! — Он поднял обе ладони и улыбнулся самой широкой из своих улыбок. — Я друг! Я очень сильно друг, вы даже не представляете! Еду к Тимофею, к мастеру вашему. Я Лоренцо! Мы с ним на Арене стояли, в столице! Он обо мне рассказывал, наверняка рассказывал, такое не забывается!

— Не слыхали, — отрезал бородатый. На костюм он глядел с особым подозрением, и Лоренцо с опозданием сообразил, как это выглядит. Нарядный чужак, глаза чёрные, выговор нездешний, вертится у военной деревни и выспрашивает мастера. — А ну слазь с лошади. Степенно слазь, без фокусов.

— Данила, да кто ж так гостей встречает…

— Слазь, говорю! Знаем мы нынче гостей. Недавнось тоже один гладкий приезжал, нарядный.

Лоренцо слез. Степенно, без фокусов, подняв руки, и стоял так посреди дороги в лучшем костюме от мадам Фёклы, пока шестеро мужиков разглядывали его, как купленного коня. Кобылка, предательница, отошла к обочине и стала есть траву с видом, будто впервые видит этого человека.

— В котомках что? — спросил бородатый.

— Рубахи. Гостинцы. Короб с инструментом, только ты крышку осторожно, там весы хрупкие… Послушай, борода, я тебя очень прошу, позови Тимофея. Одно слово, и всё разъяснится. Скажи, Лоренцо приехал. Ло-рен-цо. Это просто запомнить. Как «лень», только наоборот.

Договорить ему не дали, потому что от деревни уже бежали. Впереди летел давешний пацанёнок, гордый, как гонец с победой, а за ним шёл скорым шагом высокий парень в мучной рубахе, и Лоренцо заорал раньше, чем разглядел лицо, потому что эту журавлиную походку он помнил по Арене.

— Тимо-о!

— Да вы издеваетесь. — Тимка встал, уронил руки и захохотал, впервые, судя по лицу, за много дней. — Лоренцо⁈ Ты⁈ Тут⁈

— Я! Тут! Стою под баграми, как разбойник с большой дороги! — Лоренцо обиженно одёрнул костюм и тут же забыл обиду, потому что Тимка сгрёб его в обнимку, по-настоящему, с хрустом. — Тише, тише, сукно помнёшь, оно столичное… Дай погляжу на тебя. Мадонна. Вы тут что, муку делаете, а хлеб не едите?

— Свои это, Данила! — крикнул Тимка через плечо. — Свои, самые свои! Это ж тот южанин, про которого я рассказывал. Который мне на турнире чуть не навалял.

— Чуть⁈ — задохнулся Лоренцо. — Да я тебе навалял!

Застава заулыбалась и разошлась по своим местам за плетнём. А бородатый Данила, проходя мимо, хлопнул Лоренцо по плечу так, что столичное сукно присело вместе с хозяином.

— Не серчай, боярин, — сказал он почти ласково. — Время нынче такое. Гостей сперва останавливаем, опосля любим.

До мельницы шли пешком, и по дороге Лоренцо вертел головой и считал.

Считать было что. Возы с зерном, очередь у весов, свежий сруб на бугре, бабы с мешками, на каждом мешке угольное колесо с колосом. Дело стояло крепкое, умное, поставленное по-хозяйски, и Лоренцо честно сказал бы, что в жизни не видел деревни богаче и веселее, если бы не одно. Лица. Люди работали справно, а смотрели тревожно, вполглаза на дорогу, и у заставы стояли мужики с баграми, и друг его, Тимо, за полмесяца постаревший года на три, шагал рядом и улыбался только ртом.

У запруды Лоренцо наконец увидел колесо и остановился.

— А чего оно у вас так… — он покрутил пальцем, подбирая слово, — так лениво? У тебя же помол, у тебя возы стоят. Ему крутиться положено, как хвосту у довольной собаки, а оно ползает.

— Воды нет, — сказал Тимка.

— Как это нет? Вон же река.

— А вот так. Была река, да сплыла. — Тимка присел на корточки у воды и кивнул на мокрый колышек, торчавший из отмели на добрую ладонь. — Видишь? Дед его по урезу бил, когда запускались. А теперь гляди, где вода. Верхний нас запер, Лоренцо. Колычевская мельница стоит, две версты выше по реке. Прикрыли затворы, копят пруд. Днём воды нам идёт половина, мелем через силу. Ночами они сбрасывают, пруд-то у них не бездонный, вот ночью и молотили. Не спали толком.

Лоренцо слушал, и весёлое в нём гасло.

Он задал ещё два вопроса, тихих и коротких, совсем не в своей манере. Тимка рассказал. Про лист, который подписал старший Колычев, и про мельницы, которые тот зажал. Про гладкого сынка, что приезжал дважды, сперва с улыбочкой, после с четырьмя мужиками, и уехал, обещав скорую встречу. И про воду, которая начала падать аккурат через день после того обещания. Доказательств нет. Жаловаться некому. А пока — ночной помол, застава у околицы и дозорный пацан на ветле.

Вот тогда Лоренцо сделал то, чего Тимка от него, похоже, не ждал. Он замолчал.

Он стоял у