Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Про сам позор он старался не думать и всё равно думал.

Не про слова даже. Слова — пыль, он их наглотался за жизнь на любом торгу. Про то, как пацан пошёл на Кузьму и как Кузьма, который на спор подковы гнёт, сделал шаг назад. Такое не сыграешь. Фрол в людях ошибался редко и теперь честно записал в голове, что этот парень — опасен. С ножа кормленный оказалось не застольной байкой.

Стало быть, считаем заново, сказал он себе, и счёты в голове защёлкали.

Силой — нельзя. Вычёркиваем, и не потому даже, что при щенке железо вяземской выучки. Колычевы не тати лесные, роду триста лет, на роду ни одного разбоя, и пачкать род Фрол не собирался. Зерно перекрыть — поздно и глупо, потому что серебро живое по дворам звенит, мужики к нему дорогу протоптали, и кто теперь встанет на той дороге с запретом, тот для всей волости сволочь и душегуб. Это имя потом с рода не отмоешь. Купцов отвадить — чем? Словами против муки, которая сама за себя говорит? Смешно. Купец верит горсти и цене.

Выходило по всем строкам одно и то же. Открыто играть нельзя нигде: всюду либо убыток, либо позор рода, либо то и другое разом. А играть надо, потому что с каждым днём пацан врастает в землю глубже — амбар, слышно, рубит, зерно скупает, купцов в запись ставит. Ещё месяц, и его оттуда никаким словом не выковырнешь. И будет сидеть на колычевской земле чужое дело, богатое, громкое, и вся волость станет глядеть на него, а не на колычевский двор.

Задача, стало быть, такая — выжить малолетку тихо, без шума и без грязи на родовом имени. Лучше того — не выжить даже, а принудить. Пусть сам поймёт, что без Колычевых ему на этой земле не стоять, и придёт договариваться, и вот тогда Фрол Акимович продиктует условия. Наука с шелками переедет на правильные мельницы по доброму согласию, при свидетелях, комар носа не подточит. Нужен только правильный рычаг. Фрол перебирал строку за строкой и не находил.

Рычаг нашёлся сам, на переправе.

Кобылка вошла в брод. Высокая шла вода, полная, майская. Фрол глянул вниз привычным глазом и привычно же отметил, что река играет, значит мельницам добро.

И вдруг в голове повернулось.

Мельницам добро. А без воды мельнице смерть.

Он остановил кобылку посреди брода и сидел, слушая, как бежит под ним река. Бежала она из-за леса, с верхов. А на верхах, в двух верстах выше Замошья, стояла на этой самой реке колычевская мельница, и при ней запруда, и затворы, и мельник Корней, который кормится с батюшкиной руки. Щенка нельзя тронуть ни силой, ни словом. А воду — воду можно просто придержать. На своей запруде и для своей надобности. Лето впереди сухое, пруд копить — дело хозяйское, доброе. Кто попрекнёт? А колесо внизу встанет само и будет стоять, пока хозяин колеса не поймёт, чья вода его кормила.

Вот оно решение. Правильное и хозяйственное. И свернул с домашнего тракта на верхнюю дорогу, к мельнице Корнея.

* * *

Верхняя мельница стучала на всю реку.

Мельник Корней вышел навстречу, вытирая руки о белый от муки запон. Был он мужик основательный, лет пятидесяти, при трёх сыновьях. Фрола он уважал без страха, потому что хозяйский сын ни разу не обсчитал его и не наорал попусту, а такое мельники ценят выше ласки.

— Фрол Акимыч! Милости просим. С делом или проездом?

— С делом, Корней. Пройдёмся.

Они прошли к запруде. Пруд стоял полный, тёмный, и лишняя вода уходила через гребень весёлым языком. Фрол поглядел на этот язык, как на серебро, которое сыплется мимо сундука.

— Слыхал, чего в Замошье деется?

— Да как не слыхать. — Корней хмыкнул в бороду, осторожно, прощупывая, куда хозяйский сын повернёт. — Вся волость гудит. Белая мука, бают, через шёлк сеяна. Мужики возами туда зерно прут, деньгу живую дают… Чудно. Это что ж за мастер такой выискался, на велишкиной-то рухляди?

— Мастер знатный, врать не стану. — Фрол сказал это спокойно, и спокойствие далось ему дешевле, чем он ждал. — Только ты, Корней, не с того конца глядишь. Ты глядишь, как все, разинув рот. А ты своим концом погляди, мельницким. Этот мастер к нам ехал. По синдикатскому листу ему положено было наши мельницы поднимать. Твою, Корней, в первую голову, ты у нас старший. Тебе камни перебить под новый помол, тебя выучить, при тебе сита поставить. Твоя мельница должна была ту муку давать, Корней. Так на Совете писано было. А вышло как? Мастер поднял велишкину рухлядь, сидит там со своим Синдикатом и под себя гребёт. Купцы уже к нему в очередь записываются, слыхал? А теперь посчитай со мной, ты мужик с головой. Серая мука в уезде за одну седмицу на четверть помягчела. Я нынче сам возил, я знаю. Это чей хлеб дешевеет, Корней? Твой дешевеет и мой тоже. Помольцы как узнают дорогу в Замошье, так и повезут туда, где белая, а к тебе останутся ездить одни старики по привычке. Год пройдёт, и будет твоя мельница стоять, как велишкина десять лет стояла. Только Велишка один сидел, бобылём, а у тебя трое сыновей при камнях. Их куда? Да и мы по миру пойдем, потому что другие две мельницы тоже встанут.

Корней молчал. Весёлый язык воды через гребень шумел между ними, и мельник смотрел на эту воду уже без всякого веселья.

— Так, может… — он поскрёб бороду, — может, договориться с ним, Фрол Акимыч? Мастер-то, бают, молодой совсем. По-соседски бы, по-хорошему. Пусть и наши камни переберёт, раз обещано было.

— Ездил я по-хорошему. — Фрол усмехнулся одним углом рта, и усмешка вышла правдивой, потому что правда в этих словах была, только повёрнутая. — Третьего дня ездил, с поклоном. Так и так, говорю, проба удалась, честь тебе, переноси науку на большие мельницы, как уговорено. Знаешь, чего услышал? Хочешь муки — вставай в очередь. Это мне, Колычеву, на колычевской земле. — Он дал словам отлежаться. — Жёсткий он делец, Корней, вот что я тебе скажу. Молодой, да из ранних, слободской выучки. Своего не упустит, чужое приберёт и не поморщится. Нынче он на велишкиной сидит, завтра зерно всей