Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Это чего ж деется, — сказал за спиной дед Велишка. Он уже стоял одетый, расчёсанный на две стороны, и глядел на очередь из-под ладони. — Пекарь. Они чего, сдурели все?

— Они не сдурели, дед. — Тимка натянул рубаху. — Серебро наше по дворам звенит, такое не утаишь. Да вчерашнее ещё… Про вчерашнее к утру уже вся округа знает, к обеду весь уезд будет знать.

— Про что — про вчерашнее?

— Про то, как пекарь колычевского сынка с мужиками завернул. — Тимка усмехнулся без веселья. — Народ, дед, он знаешь какой. Он десять лет глядел, кто кого. А теперь едет поглядеть на тех, кто не согнулся. Ну и зерно заодно продать, раз уж приехал.

Дед хмыкнул, расправил плечи и пошёл к весам царствовать.

До полудня Тимка не присел ни разу, потому что лавина — она лавина и есть.

Мельница встала под воду с первым светом и молола без продыху. Обученные ребята менялись у засыпки, бурат пел не смолкая, и белый сусек приходилось выгребать каждый час. А выгребать было некуда. Дедова клеть захлебнулась ещё вчера к ночи, муку ссыпали в чувалы и ставили в сенях, в избе, под навесом на жердях. Вскоре стало ясно, что так дальше нельзя: белая мука — не репа, ей сырость смерть.

А потом лопнул мешок.

Данила подымал его на плечо, и старая дерюга поползла по шву. Добрых четверть мешка белой крупчатки плеснуло на утоптанную землю. Над двором встало белое облако — и такая тишина, что слышно стало воду на колесе. Данила стоял над просыпью с лицом человека, уронившего икону. А дед Велишка подошёл, поглядел вниз, и Тимка впервые увидел, как у деда трясутся брови.

— Под ноги, — выговорил дед страшным шёпотом. — Её. В землю…

— Дед. — Тимка взял его за плечо. — Это не Данила виноват. Это я виноват. Товар княжеский, а тара нищенская. Погоди серчать, сейчас чиниться будем.

Чинились на ходу, советом у весов, не останавливая очереди.

— Пахом Ерофеич. — Тимка загибал пальцы. — Запрягай сейчас же и езжай в уезд. Первое что нам надо это холст, весь, какой найдёшь. Хоть лавку выкупи, деньги дам. Второе: мешков готовых скупить, сколько есть у кого, — бери не глядя, если что дома перешьём. Третье: весы добрые и гирь верных, клеймёных. Наши весы для зерна хороши, а муку мы нынче меряем, прости господи, «мешок да полмешка», а мешки у всех разные. Куприяну вчера на глазок сыпали, а сегодня купцов будет толпа, и каждый начнёт…

Договорить он не успел, потому что с угора заорал дозорный пацанёнок, состоявший при мельнице на жаловании:

— Бри-ички-и! Две! Не, три-и! Куда прё… Дяденька, в очередь!

Куприян Фомич, как выяснилось к полудню, честно отработал своё «первый». Он не просто расхвастался — он при всём мучном ряду разломил калач и при всём же ряду побожился, что взял всю партию и задаток оставил. Ряд сделал выводы за одну ночь. Теперь в Замошье катили его соседи по ряду, кумовья и злейшие друзья — и каждый гнал лошадей, потому что боялся опоздать к дележу.

Первым во двор вкатился толстяк на бричке, и с ходу, поверх голов очереди, заорал:

— Хозяин кто⁈ Мне бы муки вашей, белой! Всю беру!

— И я всю! — Из второй брички уже лез сухой, с козлиной бородкой. — Ты, Силантий, погоди, я раньше выехал!..

— Кто раньше выехал, ты воронам расскажи! Я раньше приехал!..

Тимка дал им поораться — Сашка учил, что когда покупатели лаются за твой товар между собой, в торг не лезь, торг уже сделан, — и вышел вперёд только тогда, когда дошло до купеческих грудок.

— Тихо, гости дорогие. — Он поднял руку, и двор примолк. — Муки хватит всем. Но не сегодня. Сегодня готовой — сорок пудов, и из них двадцать не продаются вовсе. Будем молоть ещё и отдавать по готовности.

— Это как — не продаются⁈ — задохнулся толстяк. — Я с деньгами приехал! С живыми!

— А это, гость дорогой, доля Синдиката. — Тимка сказал это громко, на весь двор, потому что говорил всем, и очереди тоже. — Мы дело ведём под синдикатским листом, и Синдикат берёт своё первым. Из столицы за нашей мукой уже идёт казённый обоз. Придёт — а у меня для него пусто? Это мне не перед вами краснеть, это мне перед державой отвечать. Так что запоминайте порядок, он теперь всегда такой будет: Синдикату — первая доля. Остальное — вам, по очереди и по записи. Сейчас достану лист и запишу кто, откуда, сколько берёт и когда ему к нам за товаром.

И вот тут случилось то, ради чего Тимка это затеял. Слово «запись» ударило по купцам сильнее любой цены, потому что товар, к которому очередь на бумаге, дорожает в купеческой голове сам собой, без торга. Толстяк Силантий, минуту назад оравший про живые деньги, уже тянул шею через плечо сухого — поглядеть, каким по счёту тот записался, — и требовал вписать его на завтра, и задаток совал, не спрашивая цены.

— Цена-то какая хоть? — опомнился он, когда Тимка уже скрипел писалом.

— Вчетверо против простой, — сказал Тимка. — Как вчера была, так и завтра будет. У нас цена не пляшет.

— Эва как. Молодец, уважаю. Но всё равно грабёж, — привычно сказал Силантий и отсчитал задаток.

К вечеру у Тимки в сенях стоял ларец с задатками от пятерых купцов, а очередь возов рассосалась только к сумеркам. Тимка стоял посреди двора, глядел на чувалы с мукой под навесом, на гору высевок у стены, которая за день выросла ему по плечо и которую не взял никто, — и понимал, что завтра утром всё начнётся сызнова, только гуще.

Тесно. Со всех сторон тесно получалось. В клети тесно муке, в мешках тесно, в очереди тесно, высевкам тесно. Отец называл такое проблемами роста.

Думал он об этом весь день, урывками, между купцами и записью, а теперь двор опустел, и мысли можно было доложить до конца.

Сашка в такие дни гонял его одним вопросом. Когда в цеху запара и всё валится, не бегай быстрее, говорил он, а встань и найди, где течёт. Течёт всегда в двух-трёх местах, остальное брызги. Тимка встал у горы высевок и начал искать, где