Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Стало тихо. Дед смотрел на Тимку поверх огарка, с удивлением.

— Пекарь, — сказал он наконец. — Ты определись. Ты пекарь, мельник или свинарь?

— Я, дед, тот, кем отец мой меня учил быть. Хозяин дела. А у хозяина ничего не пропадает. Мельница каждый день сыплет высевки, и они у нас либо сгниют, либо мясом вырастут. Это те же жернова, только хрюкают.

Лукерья прыснула. Дед крякнул, подумал и развёл руками, что означало у него полную капитуляцию.

— Только вот что, Тимофей. — Пахом поскрёб бороду, и лицо у него стало осторожное. — Скотный двор, амбар твой на бугре. Это ж всё строения. А земля-то под ними чья? Деревня наша на колычевской земле сидит, спокон веку. Огород, изба, это наше, тягловое. А новый двор поставить, да ещё торговый… Тут, брат, спросить могут. И спросят, по нынешним-то делам, сам знаешь кто.

Вот он, настоящий вопрос вечера, и Тимка был рад, что его задал Пахом.

— Верно говоришь, Пахом Ерофеич. И потому завтра, как купцов отпустим, поедешь ты не за холстом, а в уезд, в управу, к писарю. Спросишь честь по чести, каков порядок найма земли под строение, что платится и кому, и какая бумага на то пишется. Деньги на бумагу дам. Воевать мы, может, и воюем, а бумага у нас будет чистая, чище ихней. Сашка так всегда делал. Когда на тебя идут с кривдой, твоя правда должна быть писана и припечатана.

— А коли Колычев землю не даст? — тихо спросил Данила.

— А это уже не Колычеву решать одному. — Тимка усмехнулся краем рта. — Он под Синдикатом, Данила. Он сам подписался, что синдикатскому делу на его земле быть. Вот и поглядим, чья бумага старше… Всё, мужики. По четырём местам прошли, теперь спать. Завтра у нас день длинный.

Расходились в темноте. Дед задержался на крыльце, поглядел на звёзды, на тёмную мельницу у воды, и сказал негромко, не то Тимке, не то себе.

— Двадцать лет изба моя стояла, как погост. А нынче гляди-ка. Совет у нас. Артель у нас. Свиньи, прости господи, у нас… — Он помолчал. — Шебутной ты, пекарь. В отца своего, видать.

— В него, — сказал Тимка. — Весь в него.

В уезд Фрол Акимович приехал по делам, которых никто не отменял.

Война войной, а торг торгом. Их обоз в мучном ряду ждали три лавки, у маслобойщика висел должок с зимы, а кожевник Гаврила второй месяц вилял с платой за помол. Фрол делал дела, как делал их всегда, — быстро, цепко, и без лишних слов. Кожевника он прижал к стенке за четверть часа, вытряс долг с довеском за просрочку и даже получил удовольствие, потому что хоть что-то в этом мире шло, как положено.

А потом он привёз муку в ряды, и удовольствие кончилось.

— Ты, Фрол Акимыч, не серчай, — лавочник Прохор мял шапку и глядел виновато, — только я нынче полный воз не возьму. Половину возьму. Ты ж слыхал, поди, чего деется. Белая мука объявилась, замошинская. Народ гудит, купцы туда, как на пожар, скачут. Силантий вчера воротился — хвастал на весь ряд, при мне горсть показывал. Через шёлк, говорит, сеяна, свет насквозь идёт… Моя-то торговля какая: пока про белую гудят, серую придержат брать, ждать будут. Ты бы скинул немного с пуда, а? По-соседски?

— По-соседски я тебе в прошлый неурожай отсрочку давал, — сказал Фрол. — Скинуть. Ишь.

Торговались они долго, со вкусом, и Фрол своё отжал почти всё, уступив четверть, потому что торговаться он умел лучше Прохора вдвое. Только радости в этом не было никакой. По всему ряду, у каждой лавки, он слышал про замошинскую — и берут же, аж дерутся! Толстый Силантий в дальнем конце ряда рассказывал кружку слушателей, какой он по счёту в записи, и врал, судя по роже, безбожно. А на Фрола оборачивались. Уважительно оборачивались, вот что было тошнее всего.

— Везучие вы, Колычевы, — позавидовал вслух старшина ряда, провожая его к возу. — Этакое чудо, да на вашей земле уродилось. Теперь, чай, озолотитесь всем родом?

— Наша земля, — согласился Фрол, улыбаясь ровно настолько, насколько требовалось. — Наше и чудо.

И поехал из рядов шагом, с прямой спиной, чувствуя, как под улыбкой застывает знакомая белая известь.

Хаять муку было нельзя, в том и капкан. Скажи он хоть слово — мука, мол, так себе, и дело тёмное, — слово это ударит не по щенку. Мука родилась на колычевской земле, на колычевской воде, и для всего уезда она чудо колычевское. Охаешь её — охаешь своё, а если завтра, Бог даст, дело перейдёт в правильные руки, то и товар свой будущий охаешь. Выходило, что Фролу Акимовичу полагалось ездить по рядам, слушать, как чужой пацан гремит на его земле, и кивать с гордым лицом. Кивать — и считать про себя убытки, потому что серая мука уже помягчела в цене, и это было только начало.

За уездной заставой он отпустил поводья и дал себе подумать зло, по-настоящему, как не позволял при людях.

Больше всего, если по-честному, он злился не на щенка, а на батюшку.

Кто его тянул в это дело? Сидели же, жили. Три мельницы есть, помол со всей волости, торг ровный, как хорошая дорога. Нет, поехал на Совет, послушал рыжего краснобая и подписал лист при пятнадцати родах. А подписал — так исполняй, это первое торговое правило, Фрол его выучил раньше грамоты. Взялся — вези. Не хочешь везти — не подписывай. Батюшка же сделал то, чего Фрол не простил бы ни одному купцу в уезде. Он подписал — и тут же, за своим столом, упёрся. Мельницы ломать не дам, жернова тесать не дам, а чтоб совсем смешно вышло, кинул посланнику дедову рухлядь. На, пробуй сказал, при сыновьях, с усмешечкой. Они со Степаном тогда, грех не признать, повеселились от души — да только они смеялись за компанию, а начал-то батюшка. Батюшка эту кашу заварил. А расхлёбывать теперь, выходит,