Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Он осёкся, когда увидел жёлоб. Потом воду, падающую с неба в ковши. Потом колесо, которое пёрло во всю мочь, и услышал наконец сквозь гомон тот самый звук, ради которого сюда ездят.

— … али мне, — повторил Силантий уже без пара, снимая шапку перед жёлобом, — записаться ещё на сорок пудов, покуда очередь не выросла?

— Записывайся, гость дорогой, — Тимка улыбнулся во весь рот. — Пахом Ерофеич! Доставай книгу, торговый день начался! Данила, возы заводи! Всё успеем, мужики. Теперь — всё успеем.

Весы застучали. Очередь тронулась, заскрипели подводы, бабы понесли первые мешки с колесом и колосом к купеческим бричкам. Над Замошьем поднималось солнце, пела вода в деревянном небе, и мельница молола, молола, молола.

Степан Колычев дураком не был, что бы там ни считал батюшка с братом.

Он просто рано понял простую вещь. В доме, где растёт Фрол, второй умник без надобности. Брат начал читать раньше него, считал быстрее него, и за столом отвечал батюшке прежде, чем Степан успевал сообразить, о чём спросили. Тягаться с таким — всё равно что бегать наперегонки с ветром. Степан попробовал пару раз, получил своё и бросил.

Зато он выучился другому. Умному в доме достаются книги, а ласковому — всё остальное. С батюшкой он поддакивал и подставлял загривок под трёпку, потому что трёпка у батюшки шла заместо ласки, по — другому тот не умел. К матушке подсаживался вечерами, хвалил пироги, и лучшие куски за ужином плыли к нему сами. Ласковый телёнок двух маток сосёт, говаривала покойная бабка, и Степан эту науку усвоил крепче любой грамоты. Пусть Фрол корпит над книгами до седины. Степан возьмёт своё иначе.

И ещё одно он знал про себя твёрдо, хоть вслух не говорил никому. Он всё видел.

Видел, как брат годами ходит перед батюшкой на задних лапках, и как у него каменеет лицо, когда батюшка хвалит чужих. Видел, что в Замошье стряслось поганое, о чём старший молчит, потому что у Фрола после той поездки два дня дёргалась щека. Видел, что по волости пополз шепоток про колычевских, и шепоток был со смешком. Степан в чужие дела не лез, покуда не позовут. А его не звали никогда, в том-то вся и обида.

Весть он перехватил первым, и это было ему в новинку.

После обеда он шёл к псарне глядеть молодую самочку, которую хвалил ему конюх, и потому оказался во дворе, когда в ворота влетел корнеев парнишка. Влетел на неосёдланной лошади, без шапки, с таким лицом, будто за ним гнался медведь.

— Дядька Степан! Где Фрол Акимыч? Батя велел скорей!

— Чего орёшь, оглашенный? Чего стряслось?

— Вода! — Парнишка сползал с лошади и путался в словах. — У слободских вода пошла! Сами пустили, поверху, по жёлобу, выше колеса. Колесо нынче пуще прежнего молотит, дядька Степан, вот те крест, я с угора глядел! Батя сказал, беги к хозяйскому сыну…

Степан ничего не понял, кроме одного. Поверху — так не бывает, вода вниз течёт, это и щенок знает. Но лицо у парнишки врать не умело, и Степан, не дослушав, пошёл в дом за братом. Такое — к Фролу. Всё теперь было к Фролу.

Старший сидел в горнице над книгами, на батюшкином месте, потому что батюшка с утра уехал на дальнюю пашню и до вечера его не ждали. Выслушал он парнишку молча. Даже страницу дочитал, на которой его застали, — эту привычку Степан ненавидел с детства, ведь брат не бросает начатое никогда, — потом отложил перо и долго смотрел в стену.

— Поверху, — повторил он негромко. — Жёлоб. Наливное колесо… Ах ты ж, пирожник.

И замолчал.

Степан стоял у двери и смотрел на брата, и тут случилось то, чего он не видел за всю свою жизнь. У Фрола не было ответа. Брат, который на любой вопрос отвечал прежде, чем ты закроешь рот, сидел с лицом серым и пустым и глядел в стену. Пальцы его шевелились на столе, будто что-то считали, и сбивались, и считали опять.

— Ну? — не выдержал Степан. — Чего делать-то теперь, Фрол?

— Не знаю.

Сказано это было тихо и ровно, безо всякого выражения, и от этой ровности Степану стало не по себе сильнее, чем от любого крика. Он дёрнулся было переспросить, но брат уже поднял голову, и лицо его на глазах снова делалось гладким, привычным.

— Ступай, Стёпа. Мне подумать надо. Парнишке скажи, пусть едет домой и батьке передаст, чтобы делал как велено, затворов не трогал. Я потом сам приеду.

— Да чего думать, Фрол? Он нас…

— Ступай, я сказал.

Степан вышел. Отправил парнишку. Постоял посреди двора, глядя на собственные руки, и чувствовал, как внутри него что-то сжимается.

Всю жизнь он мерил себя Фролом и выходил коротким. Умом — коротким. Словом — коротким. Всем, кроме кулака, а кулак в этом доме не считался. И вся его наука, все его поддакивания и ласка стояли на том, что брат знает. Брат умнее, брат решит, брат всегда решит. На этом знании можно было жить, словно за широкой спиной.

А брат сказал «не знаю».

Степан представил себе слободского. Жилистый, с ножа кормленный, с глазами, от которых Кузьма пятился. Этот «не знаю» не говорил никогда. Этот взял дедову рухлядь и поднял, взял воду и запер в небе, взял четверых колычевских мужиков и завернул со двора словами, одними словами, а умный брат стоял и слушал. Слободской решал. Брат думал. И покуда брат думает, слободской будет решать дальше, а по волости будут смеяться над Колычевыми всё громче.

Слабак, подумал Степан, и сам испугался этого слова, потому что никогда не прикладывал его к брату. А слово не уходило. Умный — да. Начитанный — да. А как до дела дошло, до настоящего, где надо не считать, а делать, — сидит над книгой с серым лицом.

Значит, есть в этом доме дела, которые решает не Фрол.

Степан поглядел на горницу, где за слюдяным оконцем темнел силуэт брата над книгами. Потом на ворота, куда ускакал корнеев парнишка. Потом на небо, прикидывая, сколько осталось до темноты.

До темноты оставалось