Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

У неё руки были твёрже. Она прошла по ожогу так, что я почти не почувствовал, и перешла на бедро. Шов она рассматривала долго, при лампе, и нижний стежок тронула пальцем.

— Зачем ты мне помогаешь? — спросил я. — Касим велел?

— Нет.

— Тогда кто?

— Никто, — она подняла на меня глаза. — По своей волей пришла. Никто мне не приказывал, и никто не знает, кроме нас двоих и того, кто стоит наверху.

— И зачем тебе это?

Она помолчала. Отжала тряпку, повесила её на край лохани.

— Я уже стара, — сказала она.

Я посмотрел на неё. С этим я был не согласен и, наверное, это было видно, потому что она чуть повела углом рта. Тридцать лет, светлая кожа, чёрные брови. Гарем её не состарил. Что бы там ни было, кормили её хорошо и работой не гнули.

— Стара для Касима, — пояснила она. — Он попрал обычай и выгнал из гарема меня и ещё семерых. Оставил самых молодых. Так не делают. Женщин отца берегут или отдают за мурз, но не выставляют за дверь, как собак.

— Сколько же их было у Сеид-Махмуда?

— Больше тридцати. Жёны и наложницы.

Я покачал головой. Тридцать женщин… у меня были, Мария и Олена, и с этими двумя я не знал, как быть. А тут тридцать, и мужик спокойно правил городом. Обычаи здесь другие, это я понимал. И всё же одна часть меня позавидовала, а другая пожала плечами.

— Хорошо, — сказал я. — Из гарема тебя выгнали. Ты теперь кто?

— Прислуга.

— И чего ты хочешь от меня?

Нурбану поправила платок. Девушка за её спиной замерла с тряпкой в руках.

— Мы поможем тебе бежать, — сказала Нурбану. — А ты заберёшь меня к себе.

Я криво усмехнулся.

У Нурбану и русской служанки не было веса. Если их поймают, обеих закопают живьём, а меня вернут на скамью, и старик с палкой начнёт сначала. Только теперь ему разрешат делать то, чего вчера не разрешали.

Отдаваться в такие руки было опасно. Я это знал.

Но я лежал на дне ямы, и другого выбора у меня не было.

— Как ты это себе представляешь? — спросил я.

Вместо ответа Нурбану достала из-за пояса сосуд.

Небольшой глиняный кувшинчик с горлышком, заткнутым воском.

— Что это?

— Питьё. Маковое молоко, корень мандрагоры. Немного семени белены. На вине, как делают персидские лекари, когда человеку надо уснуть так, чтобы его не разбудили. От него дыхание становится редким, а сердце бьётся тихо. Тот, кто не знает, примет тебя за мёртвого.

Я ненадолго задумался.

Каждое из названного ингредиента по отдельности я знал. Все вместе они делали одно и то же. Заснуть от такого можно легко… а вот проснуться сложнее. Если перса, который это смешивал, чуть подвела рука, моё сердце остановится.

— Это может убить, — сказал я. — Не понарошку, а по-настоящему.

Она не удивилась. Видимо, знала.

— Тогда выбирай, — сказала она. — Либо ты пьёшь это, либо тебя скоро сделают хадымом. Так у османов зовут евнухов.

Я не сразу понял. Потом понял и почувствовал, как по животу пошёл холод, куда сильнее, чем от земли.

— С чего ты взяла?

— Я слышала, — сказала русская девушка.

Она сказала это так тихо, что я едва разобрал. Нурбану обернулась к ней, кивнула и договорила за неё.

— Её зовут Кериса. Так её здесь называют. Она носит вино на пиры и стоит у стены, и её никто не видит. Сегодня Касим пировал с карачи. Ему рассказали, что ты делишь постель с Великой княгиней Московской. Он смеялся. Сказал, что после его плена ты сможешь делить постель только с мужчинами.

Я сплюнул на солому.

Слухи о Марии дошли и сюда. За тысячу вёрст, степью и с купеческими обозами, и теперь о них шутил восемнадцатилетний отцеубийца в шапке не по размеру.

Я посмотрел на сосуд ещё раз и взял его у Нурбану.

— Какой план? — спросил я. И, помолчав, показал глазами наверх. — А стража? Не расскажет о вашем визите?

— Нет, — ответила Нурбану. — Стражник любит Керису и бежит с нами. Он уже отпросился на завтра, сказав главному, что у него заболел отец. И он едет ему помочь.

В этот момент Кериса опустила голову ниже, и я увидел, что уши у неё стали красными.

— Хорошо. Что дальше?

— Утром тебя найдут мёртвым, — сказала Нурбану. — Мусульмане неверного хоронить не станут. Мыть не будут, к мулле не понесут. Велят вывезти за посад и бросить в ров, куда сваливают падаль и умерших невольников. Так делают всегда. Тележку повезёт он, — она кивнула наверх. — Никто не пойдёт смотреть. Кто пойдёт за телегой с мёртвым урусом?

— Касим захочет увидеть.

— Касим увидит утром, в яме, — возразила Нурбану. — Он молодой, и он не лекарь. А табиба к тебе не позовут, потому что Касим на него зол.

— За что?

— За то, что тот отказался служить ему. Табиб Хаким уважаем среди Карачи, и только поэтому до сих пор жив.

Это укладывалось в голове, и я кивнул, ожидая продолжения.

— За посадом, в камышах, — продолжала она, — нас будут ждать кони. Люди, которые были верны Сеид-Махмуду и которым здесь оставаться нельзя. Кериса и я уйдём из дворца засветло, за водой, к реке, и будем там же.

— Куда потом?

— Вверх по Итилю… — она серьёзно посмотрела на меня. — В Сарае нам помогут?

— Да, — ответил я, и тут же спросил. — Когда я проснусь?

— К вечеру. Полсуток, так сказал тот, кто варил. Не раньше.

— А если раньше? Или на тележке?

— Тогда притворись мёртвым, — сказала она.

Я усмехнулся.

— Когда пить?

— В последнюю стражу, перед рассветом. Стражник дважды стукнет в дверь. Тогда пей. Всё, до дна.

Я кивнул.

Они собрали лохань. Кериса вылила воду в угол, чтобы не оставалось следов, а Нурбану ещё раз посмотрела на мой бок.

— Утром замарайся и сними подорожник.

— Понял, — сказал я, слегка удивившись проницательности Нурбану.

Вскоре я остался один. Лестницу вытянули, дверь легла на место, и в яме снова стало темно. Я лежал, держа в руке глиняный сосуд, и слушал, как