Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов
Спали участники экспедиции по пять часов, ели у костра стоя, и к концу второго дня поисков вокруг деревни Мартын перестал спрашивать, докладывать ли в город, потому что докладывать было нечего.
Легче становился только сам луч.
С каждым утром Вельский собирал его всё быстрее и продавливал всё глубже. Отдача уже не била тупо в затылок, а ложилась тяжестью, с которой можно жить. К шестому дню он доставал до глубины в две с половиной тысячи метров и удерживал луч столько, сколько нужно, а на седьмой заметил за собой перемену: работал он уже не как рудознатец, приспособивший старый навык, а как нефтяник, для которого новый способ стал привычным.
Пласт нашли на восьмой день, в одиннадцати километрах к юго-востоку от деревни.
Нефть лежала и в девонских, и в каменноугольных горизонтах, именно там, где ей и полагалось быть. Само месторождение было настолько обширным, что охватить его целиком оказалось невозможно, и Валентин взялся за карту: в голове границы уже не держались. Над залежами тянулась невозделанная степь с ковылём, полынью и солончаками, без пашни и выпаса. Главным было другое: земля принадлежала самарскому княжеству, а не имению боярина Слепцова.
Месторождение было решено назвать по двум ближайшим деревням: Белозерско-Чубовское.
Обе деревни находились на одинаковом расстоянии от залежи и теперь навсегда попали в бумаги, которых ни один их житель не прочтёт, но всё же сможет гордиться. Наверное.
Мартын усмехнулся первым.
— А управляющему-то, выходит, шиш с маслом.
Формально он был прав. Управляющий привёл их к откосу, оказавшемуся пустышкой, а нефть отыскалась под чужой землёй, и по всем правилам неудачнику теперь не причиталось ни копейки.
Про договорённость Вельскому рассказали ещё перед отъездом, иначе он бы и не подумал считать чужое. Зная государя, он не сомневался, что свои три процента управляющий получит полностью, ведь без него эту нефть могли и не найти. Уговор есть уговор… Вельскому в своё время достался хозяин, который стал бы менять договор задним числом, и разницу он выучил на всю жизнь.
— Вот и посмотрим, — Вельский потянулся за картой. — Записывай точки, Мартын. Не зевай.
Докладывал он через магофон, но без торжества в голосе, как о чём-то само собой разумеющемся.
Месторождение есть, оно большое, границы обойдены, места для первых скважин намечены. Однако само месторождение было лишь половиной дела: вокруг него ещё предстояло построить целый промысел, причём на пустом месте. Понадобятся дорога, жилой посёлок на полтысячи человек, вода, склады, ёмкости под сырую нефть, охрана от Бздыхов, кузня и лазарет.
Считал он всё это уже не как разведчик, сдающий находку и уходящий на новый участок, а как будущий хозяин, которому здесь и строить, и потом за всё отвечать.
Буровые установки тронутся не раньше, чем на месте подготовят площадки и наладят снабжение бригад, так что первой нефти следовало ждать не этой осенью и вероятно не этой зимой.
Главного это, впрочем, не отменяло. С этого дня у Угрюма была полностью своя нефть на Волге, не купленная, не выторгованная у соседа и не поделённая пополам с союзником.
Оставалось последнее, и Вельский доложил и об этом, потому что умалчивать о неудобном не привык. До Волги отсюда чуть больше тридцати километров, вывезти нефть к реке труда не составит, но самый выгодный путь оттуда ведёт вниз по течению, к астраханскому порту и бакинским заводам. Поэтому вся нефть нового промысла попадёт в тот же торговый поток, что и остальное сырьё Содружества.
В магофоне помолчали.
— Картографируй тщательно, — спокойно ответил Прохор. — Куда девать нефть, я решу сам.
* * *
Караван встал у портовой станицы на левом берегу семнадцатого августа, и на дощатом причале меня уже ждали. Хвалынск, Вольск, Камышин и Ахтубинск мы прошли без единой бумаги и без единого разговора, потому что хоть соглашений с этими княжествами у меня и не имелось, они и не требовались. Помешать мне они не смогли бы при всём желании, в отличие от Саратова с Царицыном.
Человек стоял в стороне от местных работяг, под навесом для мешков, и грузчики обходили его по дуге.
— Гармаш Никандр Антипович, войсковой писарь Кубанского Коша, — представился он и снял кубанку[1], не отводя при этом взгляда. — Прошу простить, что отнимаю у вас время, Ваше Высочество.
Это был худой, жилистый человек лет пятидесяти, в тёмном чекмене[2] без единого украшения. На нём не было ни серьги, ни браслетов, ни оружия напоказ. Лишних слов он тоже на ветер не бросал.
Должность звучала скромно, и обмануться ею мог только человек, никогда не имевший дела с казаками. Войсковой писарь ведал канцелярией Коша, хранил войсковую печать и архивы, вёл все дипломатические отношения с чужими, имея право говорить за атамана. В европейском княжестве такого человека называли бы канцлером и сажали по правую руку от правителя.
— Слушаю вас.
— Кондрат Лукьянович, кошевой атаман, приглашает Великого князя к нам в гости.
— По какому делу?
— О деле атаман скажет сам, — ответил он без тени смущения, — но ради простой любезности войскового писаря не посылают. Мне лишь велено передать, что разговор важен и касается вас обоих.
Я смотрел на реку за его плечом и размышлял.
Кубанский Кош на юге не был ватагой оборванцев, промышляющей дубиной и топором на чужих дорогах. У казаков было своё тренированное войско, свои нефтяные промыслы и полная независимость от чьей бы то ни было власти. Такой сосед на пороге чужой войны может сыграть важную роль. Значит, звали меня не из любезности, а чтобы что-то предложить или наоборот попросить об услуге. Выходило, что ехать надо, и удержать меня могла только спесь. Великому князю не пристало срываться по зову казачьего атамана, вот этой невместностью Чепига и рисковал, но рисковал он с расчётом: откажись я, и отказ сошёл бы за ответ.
— Долго вы меня здесь караулили?
— Четвёртый день.
Вот это было интереснее самого приглашения. Мои суда прошли границу Царицын несколько дней назад, а до Кубани отсюда далеко, и весть по обычным каналам не могла обогнать караван. Однако смогла.
Взлетели с палубы, и через полтора часа под нами была Кубань
Вертолёт я вёз с собой на отдельной барже вместе с запасом топлива и двумя механиками