Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов
И пошлина, которой князь только что хотел пригрозить, стала четвёртым условием.
Взятые по отдельности, все затруднения выглядели разумно, и Вадбольский не мог счесть их надуманными: Чепига говорил правду. Вместе они продолжали поднимать цену его участия. Спорить мешало ещё и то, что возражать приходилось человеку, который со всем соглашался.
Князь собрался и потребовал определённости.
— Довольно. Мне нужны сегодня три вещи: сколько свободных сабель, к какому дню соберётесь и когда выступите.
— Так я ж человек маленький, — развёл руками Чепига, и чарка в широкой ладони утонула целиком. — У нас круг решает. Соберу круг, доложу всё как есть, слово за тебя скажу крепкое. А как они решат, так и будет. Я им не указ, — простодушно завершил собеседник.
За вечер Чепига повторил эти слова трижды, и всякий раз они означали одно и то же. Атаман выражал интерес, хвалил замысел и соглашался, что деньги хорошие. За всё время он не дал ни одного обещания, на которое можно было бы сослаться завтра, даже вскользь. Круг понадобился ему только для того, чтобы не принимать решения, не прекращать переговоры и ничем себя не связывать.
Половину его игры князь понимал.
Он также понимал, что торг идёт не о цене и что Чепига ловко уклоняется от прямого отказа, но всё-таки продолжал сидеть за столом, потому что заменить казаков было некем. Оттого Аксентий Евдокимович давил, потом объяснял, потом уговаривал, а к третьему часу, сбившись окончательно, поймал себя на том, что говорит тоном просителя, хотя ехал требовать, кинув на стол тяжёлую мошну. Воротник рубашки сделался тесен, при том что за минувший месяц князь сильно похудел, и он расстегнул верхнюю пуговицу, чего никогда не делал при чужих.
— Я же не милостыню у тебя прошу, — вырвалось у него. — За эту работу я даю больше, чем она стоит.
Тогда он пустил в ход последний довод.
— Пойми одну вещь, Кондрат Лукьянович. Платонов на мне не остановится. За полгода он съел или подчинил половину Волги, и ни один из захватов не назвал завоеванием. Если раздавит Астрахань, станет твоим соседом, и говорить он с тобой будет иначе, чем я. Помогать надо сегодня, потому что завтра помогать будет некому.
— Твоя правда, — согласился атаман и покрутил ус. — Тем более круг собирать надо.
Ещё через четверть часа Чепига, размякший и добрый, спросил будто между делом, есть ли у великого князя Угрюмского какая-нибудь причина идти на Кубань. Вадбольский ответил, что пока такой причины нет, но найдётся непременно. Атаман заметил, что это и к лучшему, потому что Угрюм далеко, а на Кубани своих забот хватает. Князь принял этот вопрос за подступ к новой надбавке.
Ночевать его уложили в лучшем доме на перинах. Над ним висели образа и турецкий ковёр с дырой в углу, явно снятый не с прилавка. Заснуть он не смог. За стеной до рассвета пели, слаженно и безо всякого пьяного крика; в песне речь шла про поход и про то, что домой вернутся не все.
Уехал он утром, не получив ни отказа, ни согласия.
В дороге, глядя на плоскую выгоревшую степь, астраханский князь подводил итог. Денег у него теперь было больше, чем когда-либо прежде, а войска он так и не собрал. Никто в Содружестве не выступит на его стороне за деньги, и, стало быть, людей придётся искать за пределами Содружества.
О находке на подушке он не заикнулся ни разу за всю поездку. Заявить о ней вслух означало объяснить, за что великий князь Угрюмский велел отрубить голову суверенному казанскому государю, а доказательств у него не было никаких: свидетелей не осталось, бумаг не составлялось. Коалиции он рассказал об этом сразу, в ту же неделю, и теперь десяток человек знал наверняка, что Платонов казнил Мамлеева. Знание это было им бесполезно, потому что слово напуганного астраханского князя против слова Великого князя не весит ровным счётом ничего.
* * *
Из Самары я улетел вертолётом и к вечеру присоединился к своим под Царицыном, а наутро полки снялись и пошли вниз.
Река к концу лета обмелела, и караван тянулся медленно, держась фарватера. Торопить его смысла не было: до дельты оставалось не так уж далеко, и раньше срока нас там всё равно не ждали. Я уже второй день смотрел с палубы на берега и не мог отделаться от простой мысли. Весной едва ли не за каждым мысом на этой реке начиналась чужая земля.
Теперь чужой воды между Угрюмом и астраханской границей не осталось.
Понять это лучше всего можно было по мелочам. Караван шёл без досмотров. Ни на одной пристани у нас не спросили бумаг, ни разу не пришлось объясняться с чужим постом, ни один приказчик не поднялся на борт считать бочки. Год назад такая дорога обошлась бы в два месяца переписки и бесконечные пошлины, если не открытые военные конфликты. Никому не нужны головорезы у своей границы. Сегодня она стоила лишь топлива и времени.
Расходы я подсчитывал там же, разложив бумаги на снарядном ящике и придавив их биноклем, чтобы ветер не разметал листы.
Кампания обошлась казне в четыре с половиной месячных сбора, и большая часть ушла не на порох. Керосин для перелётов, наём судов в Ярославле и Костроме, содержание полков в чужих водах, задатки самарским рабочим, пенсии семьям погибших в Котове. При этом она вышла дешевле любой северной ровно потому, что войной не была: за всё лето я дал одно сражение, и то не своё.
Осталось два слабых звена.
В союзе Киндякова удерживает только ошейник. Он получил Казань моими руками и увидел под её стенами, чего стоит со мной спорить, но остался тем же человеком, который берёт чужое всякий раз, когда знает, что ему за это ничего не будет. Верен он ровно настолько, насколько ему выгодно или насколько он боится, и обе стороны понимают это трезво.
Гагарин хуже, потому что честнее. В союз он вошёл не по любви, а потому, что выбора ему не оставили, и сам это прекрасно понимает. За четыре дня он получил город, два месторождения и конец семилетней тяжбы, а свободой манёвра расплатился за них неделей раньше. Он меня уважает и не любит. Пока счёт у него сходится в мою пользу, он будет стоять рядом; если пересчитает иначе, отойдёт,