Последний - Виктор Стягъ

Я вытер смолистый пот со лба, скинул с плеча пустую рогожу и пошел к выходу с причала.

Мирон понемногу выкарабкивался, но подняться на ноги пока не мог. Я оставил его в подвале бондаря, хотя это было не самое безопасное место. За парнем присматривала Дашка. Каждое утро она приносила из своих болотных запасов вонючую зеленую взвесь, чтобы менять повязки на груди Мирона. От этой жижи несло кислым торфом и прелой травой, но воспаление она снимала отлично. В углу сарая Дашка устроила свой примитивный лечебный уголок. К ней иногда приходили другие бесправные с окраинных улиц: истощенные женщины приносили полуголых больных детей, у которых глаза заплыли желтым гноем. Рода не принимали таких в свои лечебницы, так что Дашка была единственным шансом для этих бесправных протянуть еще несколько недель. Она работала молча, без жалости и лишних утешений. Иногда просто грубо толкала женщину, которая тихо выла от страха, совала ей в руки пучок сушеной полыни и указывала на дверь.

— Еда у нас кончилась, — сухо бросила она мне, когда закончила промывать рану Мирону.

Дашка вытерла пальцы о засаленный серый подол и крепко сжала кулаки, ее лицо потемнело.

— Твой приятель через два дня начнет просить мясо, если выживет. Организм требует сил, чтобы стянуть ребра. Да и сам ты выглядишь как ходячий скелет в этих лохмотьях. Ищи работу, парень. Без медяков в этом городе вы быстро окажетесь на кладбище за ратушей.

Она была права. Мой собственный калорийный бюджет подходил к концу. Базовый метаболизм требовал не менее трех тысяч двухсот килокалорий в сутки только на поддержание жизнедеятельности при минимальных нагрузках. На мне висели ветхие, расползающиеся по швам ошметки робы с планетоида-тюрьмы, а на ногах были лишь куски рваной кожи, обмотанные пеньковой бечевкой. При таком теплообмене тело расходовало слишком много энергии на простой обогрев в сыром климате. Мне нужны были деньги. Нужна была одежда, прочные инструменты и белок. Много белка. Я вышел в город до рассвета. Окраинные улочки забила серая липкая жижа вперемешку с угольной золой и печной сажей. Безродные ютились в хибарах, которые давно разваливались; их наспех собрали из гнилых досок и кусков рваной кровли.

В нос шибало кислыми щами, застоялыми помоями и дешевым углем. До законов Великих Родов тут никому дела не было — окраина жила своей убогой нищетой. Я прошел дворами, срезал путь к речному порту через вонючие тупики.

Река дышала холодом, берег накрыл тяжелый, как вата, туман. Водяная взвесь липла к лицу, оседала на бровях ледяной росой. Плоскодонные баржи едва проступали сквозь белую муть, но работа у причалов уже вовсю шла. Мутная вода лениво билась о дубовые сваи, а толстые пеньковые канаты со скрипом терлись о причальные тумбы. Паровые тягачи густо коптили небо серым мазутным дымом. Пахло мокрым деревом, углем и дегтем. Я шел мимо прилавков, разглядывал мужиков. В порту крутилась в основном крепкая рвань из местных бесправных. Они работали артелями. Около одной баржи, глубоко осевшей под тяжестью груза, толпился народ. На настиле, широко расставив ноги, высился мужик в потертом кожаном жилете с медной клепкой.

Приказчик причала, судя по всему, как раз набирал поденщиков. Он надрывал глотку, перекрывая гул реки:

— Шевелись, рвань! Надо скинуть известняк до полудня. Плачу по медяку за каждые пять ходок! Кто уронит блок в воду — вычту из пая за три дня!

Мужики в очереди хмуро косились друг на друга. Работа гибельная: намокшие доски трапа покрылись скользкой тиной, оступишься на ходу — улетишь под борт или ноги переломаешь. Но голод гнал всех вперед. Я пристроился сзади. Обычный парень в лохмотьях, без родовой приписки и документов — десятник скользнул по мне мутным взглядом и кивнул на причал. Дело пошло. Требовалось вытаскивать со дна трюма тяжелые глыбы известняка, переть их по качающемуся настилу на пирс и складывать у склада. Каждый блок тянул под сорок килограммов. Мужики хватали камень как придется, тащили в охапку перед собой, откидываясь назад, чтобы хоть как-то удерживать равновесие.

Доски трапа прогибались и скользили под их ногами, на которых толстым слоем налипла мокрая речная глина. Мужики сталкивались плечами, скользили, падали на колени и злобно ругались. На одну ходку у обычного грузчика уходило почти четыре минуты. Я сразу провел мысленный аудит процесса.

Мужики пережигали энергию впустую. Топтались на узком тесовом настиле, теряли время: груженый ждал, пока пустой пролезет обратно на баржу. Типичный узкий узел, ломающий всю схему.

Я подошел к десятнику у борта. Тот меланхолично сплевывал в мутную воду шелуху от семечек.

— Убери второй настил в сторону и пусти людей по кругу, дело пойдет в два раза быстрее, — сказал я. — Пусть груженые спускаются по левому трапу, а обратно поднимаются по правому. И никто никого на мостках ждать не будет.

Десятник вытаращил на меня глаза. Он явно хотел обложить меня матом и выкинуть с пирса, но сроки поджимали. На реке как раз хрипло взвыл гудок паровика Белозерских: судно уже заходило на разворот, чтобы поскорее занять причал.

— Ты мне тут не умничай, — десятник озабоченно почесал затылок и прикрикнул на поденщиков: — Ладно, попробуем! Эй, мужики, перекиньте правый трап к корме! Будем ходить по кругу!

Доски с грохотом легли на новое место, и цепочка людей сразу завертелась без задержек. Толкотня на мостках прекратилась. Я встал в хвост цепочки и взял первый камень.

Грузчики таскали известняк неправильно, только гробили поясницу. Они резко рвали сорок килограммов со дна трюма, дергали вверх всем телом. Так спина отвалится через полчаса, а к утру никто из них разогнуться не сможет. Я работал иначе. Присел с ровной спиной и поднялся чисто за счет мышц бедер. Тяжесть ушла на кости. Плавный толчок, закинул блок на правое плечо, подал корпус вперед. Центр тяжести сместился. Всё, руки свободны, кости держат вес сами, а ногам остается просто делать шаги по мокрым доскам.

Движения получились маятниковыми, экономными. Пульс не прыгал выше девяноста ударов. Дыхание шло ровно, четыре шага на один вдох. Ноги не наливались свинцом, а на круг уходило секунд сорок пять, не больше. С каждой такой ходкой я сжигал по восемь килокалорий. Я просто вел этот нехитрый счет в уме.

Остальные мужики втянулись быстро. Сутолока улеглась,