Последний - Виктор Стягъ

Возникла статическая, невидимая глазу угроза, которую невозможно вырубить одним ударом локтя. Бежать сломя голову в туман мы не станем. Бессмысленная суета ведет лишь к необоснованному расходу драгоценных килокалорий и мгновенной демаскировке на местности. Я решил провести тщательную разведку местности. Мне следовало понять, насколько плотно система успела обложить этот сектор. Я дождался, пока Дарья уйдет, а Мирон погрузится в тяжелый восстановительный сон. Мой напарник спал неровно, его больная грудная клетка шумно сипела, но физиологические показатели держались в допустимых рамках. Я бесшумно выскользнул из подвала через задний лаз бондарной мастерской.

Угольная гарь от сотен печей смешивалась с холодной дождевой пылью, видимость в переулке не превышала пятидесяти метров. Я шел вдоль серых известняковых стен. Центр тяжести ниже обычного, мышцы ног работали плавно, без рывков — при такой скорости расходовалось не больше полутора килокалорий в минуту.

Первую аномалию я зафиксировал минуты через три. На крыше старой кожевенной сушильни, метрах в тридцати от нашего убежища, сидел мужчина. Снизу он казался обычным кровельщиком — лениво ковырял ножом старую лиственничную дранку, но его взгляд оставался неподвижным. Он смотрел строго в одну точку — на ворота бондарной мастерской. Дешевое серое сукно его кафтана насквозь пропиталось водой, а плотное тепловое излучение тела слишком явно выделялось на фоне остывших каменных плит крыши. Он контролировал все подступы к нашему подвалу. Дыхание наблюдателя оставалось ровным, а пульс, судя по едва заметной пульсации сонной артерии, не превышал шестидесяти пяти ударов. Хорошая подготовка; сидел неподвижно, без лишних мышечных микросокращений, и просто вел сектор.

Я бесшумно отступил назад, скользнул в густую тень под навес из окоренных сосновых бревен и замер; холодная дождевая капля скатилась по воротнику прямо за затылок.

Мой мозг быстро определил слепые зоны в его секторе обзора; для этого отлично пригодились особенности рельефа и старые деревянные козырьки соседних дровяных сараев.

Вскоре я выцепил глазами вторую точку слежки. Прямо у выхода из проулка, под деревянным навесом мясной палатки, застыл коренастый мужчина в грязном кожаном фартуке. От него сильно несло заветренным бараньим жиром и несвежей кровью. Он лениво жевал соломинку, но взгляд его постоянно возвращался к бондарному переулку. Оружия в его руках не имелось, однако под кожаным передником отчетливо проступал контур короткой чугунной дубинки Вяземских, которую они отливали из дешевого сплава на глебовских заводах. Я замер и начал мысленно отсчитывать секунды. Оба наблюдателя вели пассивный учет. Они перекрывали своими секторами обзора все возможные пути отхода из нашего укрытия. Расход моей энергии на эту слежку равнялся нулю; я стоял неподвижно в тени и планомерно запоминал все, что видел. Спустя час медные колокола ратуши пробили четыре раза. Их дешевое бронзовое литье давало противный, дребезжащий звук. В ту же минуту к мясной палатке подошел другой человек, а на крыше сушильни зашевелился новый дозорный.

Часовые сменились быстро. Те двое ушли, пришли новые; никакого шума, все работает как надо.

Убрать их? Дело пары секунд. Удар сзади в шею, хруст кости, и готово. Сил потрачу мизер, тело даже не заметит нагрузки. Но толку? В лагере Вяземских сразу почуют неладное. Нарушится связь. Они отправят сюда поисковых собак и кучу гвардейцев с арбалетами. Пустая трата сил.

Гораздо проще держать этих псов под присмотром, пока они сторожат пустые бондарные ворота. У нас хотя бы есть время.

Я развернулся к подвалу. И застыл.

Шорох. Тихий, еле слышный звук у старой каменной ограды. Кто-то пробирался там с предельной осторожностью. Шаги были мягкими.

Незнакомец явно умел маскировать свои перемещения и двигался по самым глубоким теням двора, действуя намного тише, чем топорные костоломы Вяземских.

Я полностью остановил дыхание, так что пульс упал до пятидесяти двух ударов. Мое тело буквально вжалось в холодную известняковую стену склада. Через щель между кирпичами я разглядел четвертого наблюдателя. Он затаился в тени кучи необработанных гранитных блоков у забора. Мужчина носил дорогой шерстяной плащ темного цвета, который пропитали воском для защиты от сырости; этот материал отлично гасил его силуэт в тумане. Но самым важным было его поведение. Он вообще не смотрел в сторону нашего подвала. Его глаза следили исключительно за крышей сушильни, где дежурил ищейка Вяземских. Он методично записывал все действия людей Бориса на восковую табличку; на его запястье тускло блестел серебряный перстень со знаком змеи. Герб Оболенских. Я быстро свел новые данные в единую схему.

Слежка велась вовсе не за нами. Кто-то другой, который умел работать куда тише и профессиональнее, контролировал самих людей Вяземских. Оболенские уже раскинули свою сеть в этом квартале; мы оказались зажаты между двумя перекрывающими друг друга чужими контурами.

Я вернулся в подвал бондарной мастерской глубокой ночью, когда уличный туман стал совсем плотным и сырым. Мирон спал беспокойно; его грудная клетка на вдохе издавала сиплый свист, но больной бок оставался относительно холодным, без признаков сильного воспаления. Ему требовалось несколько дней полного покоя и тепла. Но оставлять наше укрытие без всякой защиты было глупостью, так как ищейки Вяземских и дозорные Оболенских могли нагрянуть в любой момент. Я понимал, что обычная деревянная дверь не станет преградой для гвардейцев, поэтому решил соорудить примитивную сигнализацию на подступах к нашей конуре, используя то, что лежало во дворе мастерской. Я бесшумно выбрался в темный двор. За деревянным сараем валялся старый такелажный хлам, обрывки снастей и гнилые доски. Из этого мусора мне требовалось добыть надежный крепеж. Мое внимание привлек длинный кусок толстого пенькового каната трехпрядного плетения. Канат пропитали горячей смолой для защиты от гниения, так что его волокна потемнели и отлично подходили для скрытой работы в полумраке.

Я утащил канат в подвал и принялся аккуратно разбирать его на отдельные составляющие. Сначала я развил пряди, а затем начал распускать их на тонкие каболки, которые представляли собой прочные пеньковые нити. Это было грубое лубяное волокно конопли, обладавшее огромной прочностью. За полчаса кропотливого труда я получил около сорока метров тонкой, жесткой нити темно-серого цвета, которая была практически невидима в темноте подвала.

Я натянул эти пеньковые волокна поперек лестницы на высоте пятнадцати сантиметров от ступеней. Концы нитей я закрепил за кованые железные костыли, которые вбил прямо в щели между известняковыми блоками стен. Из старых чугунных обручей я согнул примитивные кольца и подвесил их к растяжкам в самых темных углах. Теперь любой посторонний шаг на лестнице неизбежно еще больше натянет скрытую пеньковую нить; металл сорвется