Павел Рогозинский - Главный калибр
ШАХ И МАТ
В начале апреля 1942 года одна из «катюш», как называли на Северном флоте подводные лодки типа «К», получила приказ выйти в море. С ней уходили и оба кандидата в чемпионы по шахматам в бригаде подплава — рулевой–сигнальщик Дмитрий Пышный и его тезка моторист Дмитрий Павлов. Шахматный турнир прервался, решающая партия осталась недоигранной.
— Закончите уже в море, — напутствовал их начальник матросского клуба. — Досуг найдется.
Но Баренцево море в это время года не совсем подходит для шахматной партии. Сигнальщикам доставалось, пожалуй, больше всех. Лодка шла в надводном положении, и рубку то и дело захлестывало. Несмотря на апрель, считающийся на юге разгаром весны, налетели снежные «заряды», и ледяная крупа секла лицо. Колючий ветер слепил глаза. Но сигнальщик не должен прекращать наблюдение ни на минуту. Зрение приходилось напрягать до предела.
Солнце показывалось лишь изредка, и тогда облака покрывались нежным румянцем. На полуночной стороне тучи оставались аспидно–черными. Потом выползала тяжелая, мутно–багровая луна. В дымных тучах она казалась лохматой. От ее тусклого блеска дали становились все более мутными.
Порой ветер задувал с полюса. Струи ледяного воздуха, чистого и жгучего, как спирт, вызывали парение моря, и клочья этого пара стелились над волнами, как вихри поземки. Гранитные скалы побережья принимали самые фантастические очертания. В лунных отсветах у берегов мерещились притаившиеся для стремительного броска горбатые контуры вражеских эсминцев, длинные серые тени сторожевиков.
Сигнальщик помнил, как обманулся он в одном из первых походов. Не вглядевшись как следует, он поднял ложную тревогу. В рубку поспешил командир. После яркого света каюты было трудно разобраться в сиреневом полумраке, командир доверился сигнальщику, и подлодка едва не торпедировала одинокие скалы.
В другой раз, идя в этих же местах, Пышный снова увидел горбатые силуэты и досадливо отвел бинокль в сторону.
— Нет, не обманешь, знаем…
Но скалы внезапно полыхнули струей оранжевого пламени, и над морем разорвался осветительный снаряд. Вражеские эсминцы рванулись вперед. Лодке пришлось срочно погружаться.
После этого Пышный выходил на ночную вахту задолго до срока, чтобы дать глазам свыкнуться с темнотой. Он не мог себе простить, что однажды позволил наблюдателям врага опередить себя.
Кто нападал первым, тот скорее мог дать противнику мат.
Дмитрий искал врага упорно. Он ненавидел гитлеровцев всей душой, всем своим существом. Они захватили, душили его родную Полтавщину, его Украину. Он не раз подумывал о том, чтобы попроситься в морскую пехоту— там можно было бы убивать захватчиков собственными руками…
Полегчало на сердце, когда в предыдущем походе их подводная лодка, повстречав вражеский транспорт водоизмещением примерно в пять тысяч тонн, потопила его артиллерийским огнем. Молодец их командир, Василий Прокопьевич, не побоялся риска. Опытный моряк, до военной службы плавал в торговом флоте, многое успел перевидать на своем веку. И сердце моряка понимает.
— Следи за морем, за врагом — и мы фашистов наколотим больше, чем сотни автоматчиков.
И Пышный старался. Он старательно нес вахту, когда его подлодка занималась установкой мин на путях вражеских караванов. На этих минах взлетит, пожалуй, не один корабль гитлеровцев.
Но торпеды подлодка еще не израсходовала. И Дмитрий страстно хотел найти для них достойную цель. Сигнальщик попеременно обводил горизонт то биноклем, то невооруженным глазом. Поймав подозрительную точку, он пристально вглядывался в нее, пока не убеждался, что ему только померещилось. Если у него оставалась хоть тень сомнения, он давал отдых глазам и смотрел снова.
Но дали были пустынны.
В светлое время суток сигнальщиков донимали чайки. Распластавшись над водой, чайка издали напоминала самолет, идущий на бреющем полете. Порой птицы носились, не шевеля крыльями долго–долго, и каждую следовало провожать взглядом, иначе в конце концов можно было прозевать настоящий самолет. Отстояв вахту, сигнальщик хотел только одного — спать. О шахматах и думать не приходилось.
Вражеский караван обнаружили у берегов Норвегии. К этой встрече готовились так давно, что даже сигнал боевой тревоги прозвучал как‑то буднично–деловито. Потом пошло привычное, но всегда волнующее. Лодка маневрировала. Команда, легкий толчок — торпеды вышли.
Длинные секунды томительного ожидания, напряженная тишина —и два глухих взрыва дали знать, что торпеды встретились с целью.
Преследование подлодки началось почти немедленно.
Акустик едва успевал докладывать о шумах винтов кораблей, доносившихся с разных направлений. Торпедированный транспорт затонул быстро, и кораблям конвоя не оставалось ничего другого, как выместить свою неудачу на подлодке.
— Ну, сейчас они нам дадут жару, — обнадеживающим тоном сказал боцман.
Глубинные бомбы не заставили себя ждать. Гул взрывов приближался, как гроза.
Подлодка затаилась, маневрируя на малом ходу. Все стояли по местам.
Аварийный инструмент был наготове. Оставалось хитрить и ждать, пока враг не собьется со следа, ждать долго и томительно.
Тяжелее всего было то, что приходилось почти не двигаться, соблюдая полную тишину. Под водой каждый звук разносился далеко. Й если приборы подлодки помогали отлично прослушивать шум винтов вражеских кораблей, то такие же приборы имелись и у противника. Звяканье двери, звук голоса, даже щелканье домино — все могло выдать затаившуюся лодку.
Бомбежка продолжалась с прежней настойчивостью.
Обычно во время похода под водой все свободные от вахты собирались в дизельном отсеке. Здесь было и просторнее, и теплее. Люди шли сюда, как в клуб — сразиться в «козла», в шахматы и шашки, либо просто «почесать язык». Теперь здесь находились только те, кому положено тут быть по боевой тревоге.
Одно и то же чувство владело всеми. Люди понижали друг друга без слов. Трудно, невозможно было отделаться от мысли, что вот–вот одна из бомб ахнет где‑то рядом, мгновенно потухнет свет, и в отсеки хлынет темная, тяжелая вода.
Такое состояние было изведано в прошлых походах, к нему не привыкнешь, но оно знакомо, и каждый старался скрыть глухое, щемящее волнение под внешним безразличием. Удавалось это не всем. У одного из молодых мотористов лицо стало пепельно–серым. В боевом походе он впервые. Стесняясь показать, что у него дрожат руки, краснофлотец стиснул кулаки и засунул их поглубже в карманы.
У старшины отделения мотористов от напряжения выступил на лице пот. Старшина не сводил глаз с подволока: ему казалось, что если бомба попадет в лодку, то именно над его головой. Он был под бомбежкой не один раз, но, как говорил потом на берегу, от этого они не становились приятнее.