Освобождённый меч - Гарет Ханрахан

Знай, что я - первый из многих. Весь Саммерсвелл выступает против тебя!

Монах сказал это, и Ольва поверила ему. Весь мир, который она знала - весь, который она могла себе представить, - теперь стоял против ее семьи. Против нее. Против Дервина. И против Альфа. Вся мощь Саммерсвелла была направлена на них, а за пределами Саммерсвелла - Эвервуд эльфов, небесных Заступников. Угроза была сильнее, чем она могла представить, и ей не хватало воображения представить, как им смочь пережить наступающий год.

Но срубить дуб на заднем поле тоже казалось немыслимым, пока Альф не срубил его.

Тюрьма давала Бору время подумать.

Ему это не нравилось.

Размышления портили настроение, подтачивали мужество, делая некогда прочные вещи хрупкими и ненадежными. Размышления возвращали ему его грехи, а ошибок он наделал столько, что хватило бы на каждую из шестидесяти ночей, проведенных в этой камере.

Размышление - неподходящее занятие для такого человека, как он. Бор был наемником. Размышления на поле боя могут привести к гибели. Он тренировался до тех пор, пока не действовал без раздумий, сражаясь на инстинктах. Такова была его жизнь.

Это была его жизнь.

Теперь он сидел у зарешеченного окна и слушал, что происходит на улице внизу. Несколько недель назад он услышал неистовый звон колоколов – не призыв к молитве, не в ознаменование приближения праздника, а сигнал тревоги, предупреждение. Затем на улицах раздались крики, а еще позже - топот множества ног. И лошади, и звон доспехов. Войска собираются на войну.

Он должен быть там. Война приносит деньги, особенно если ты выживший, как Бор. Держись подальше от сражений, держись подальше от проклятой магии и отбирай монетки у отчаявшихся. Во времена хаоса думающие люди оказываются в невыгодном положении.

Сейчас ему оставалось только сидеть здесь.

Думать.

Гнить.

Куда они направлялись? Была ли ссора между лордами Саммерсвелла? Неприятности в Западных Маршах? Или на севере? Если солдаты маршируют по Краунленду, значит, затевается что-то серьезное, по масштабам сравнимое с войной лорда Боуна поколение назад.

А он был не при делах.

Если он не будет осторожен, его мысли обратятся к тому, как он здесь оказался, и эти мысли были плохими. Ему придется вспомнить, что он натворил. Он должен вспомнить, что он проклят, что Святые Заступники сошли и осудили его, приговорив к этой камере.

Ангел поразил его в переулке.

Здесь не было ничего, что могло бы отвлечь его от мыслей о вечном проклятии. Зарешеченное окно выходило на пустой двор, на снегу, выпавшем три недели назад, не осталось следов. Узкая кровать, тонкое одеяло. Горшок для мочи в углу. Запертая дверь.

И табурет для дознавателей.

В первые дни было много вопросов. Холодные глаза и безымянные лица требовали ответов, которые он не мог дать. Его спрашивали о встрече с Ламмергейром на ярмарке в Хайфилде, о том, как Ламмергейр велел Бору передать послание его сестре. Требовали, чтобы он описал все, что мог вспомнить о герое, о черном мече, который тот носил, о тех, кто потом разговаривал с Ламмергейром. Они говорили так, будто подозревали Бора во лжи - и это, по его мнению, было полнейшей чепухой. Какая ему выгода лгать о встрече с таким великим героем, как Ламмергейр? Более того, зачем ему отдавать целое состояние какой-то женщине, которую он никогда не видел?

Их вопросы были подобны семенам терновника, посеянным в его мозгу. Они задавали ему вопрос, на который он не мог ответить - например, что было в письме Ламмергейра к Ольве Форстер? - а потом, ночью, мысли начинали его терзать. Мозг был захвачен попытками понять, каким может быть ответ или почему это важно. Он снова и снова повторял им, что ничего не знает.

Возможно, они поверили ему, потому что никто не приходил к нему в камеру уже несколько недель.

Он, конечно, пытался сбежать.

В первый раз он просто действовал. Слуга замешкался, пытаясь запереть дверь, и Бор набросился на него, как дикая кошка, распахнул дверь и размазал слугу по стене. Он почти выбрался из башни, прежде чем его поглотила темнота. Он помнил, что не мог дышать, и серые глаза, и боль, и ничего.

Затем снова камера.

Во второй раз Бор спланировал все так хорошо, как никогда ничего не планировал. Он проверил каждый элемент своей камеры - искал незакрепленные камни, пытался выдернуть прутья из раствора, снять дверь с петель - пока наконец не нашел ответ. Это была неделя Праздника Первого Грааля - священного дня, когда Эрлкинг явил Заступников первым лордам Саммерсвелла. Это был один из величайших праздников, и каждая благочестивая душа была обязана пойти и возблагодарить за свое спасение.

План Бора был таков: сначала он смастерил нож из сломанного стула и спрятал его в сапоге. Затем, когда пришел слуга, Бор потребовал, чтобы ему разрешили посетить церковь на следующий день. В конце концов, они не могут отказать ему в этой просьбе. Затем, когда наступит подходящий момент, он достанет нож и приставит его к горлу священника. Никто не рискнет пролить кровь священнослужителя на святой земле. Он потребует лошадь и будет тащить священника за собой, пока не убедится, что никто его не преследует, а потом ускачет.

По меркам Бора, это был хитроумный план.

Он длился шесть ударов сердца.

Утром в день праздника дверь в камеру открыл не немой слуга, а сероглазая дознавательница. Она ударила Бора ногой в пах. Он согнулся пополам, и она выдернула черенок из его сарога.

"Если ты дурак, - сказала она, - попробуй еще раз".

Затем она вытащила его из башни и привела в ближайшую часовню. Усадила рядом с собой и заставила слушать, пока священник отмечал праздник Первого Грааля, а люди благодарили за доброту Заступников. Все это время она держала собственный нож Бора прижатым к его ребрам.

После она отвела его в башню и заперла дверь. Больше он не видел ни ее, ни других дознавателей. Так он и сидел, ничего не делая, кроме как размышляя о собственном проклятии.

Спустя целую вечность к нему пришел посетитель.

Это был не слуга и не дознаватель с холодными глазами. Его посетитель, пыхтя, взошел к нему, постукивая тростью по винтовым ступеням. Ему было не меньше шестидесяти, краснощекий, он с трудом протиснулся в узкую дверь камеры. Затем опустился на скрипучую кровать