Муртаг - Кристофер Паолини

Затем он поплелся из рощи.

* * *

Огонь погас, оставив лишь слой тлеющих углей.

Муртаг уставился на сияющие рубины и мысленно сравнил их с камнем, найденным Сарросом.

Он почесал предплечье, где оно болело. Он устал больше обычного. Волнение в Кьюноне и бегство оттуда взяли свое.

Из своих сумок он достал кожаный сверток, в котором лежали его перья, пергамент и бутылочка чернил из дубовой галлы. Он взял лист пергамента, наполовину исписанный его прямым почерком, и аккуратно вывел написанные ранее строки.

Результат оставил его неудовлетворенным, возникло ощущение, что он мог бы добиться большего.

Ожидая, пока высохнут чернила, он провел пальцем узкую борозду в земле. Затем, с одного конца, начинается развилка, разветвляющаяся влево и вправо.

Он склонил голову набок, изучая открывшееся зрелище.

За те часы, что он провел, размышляя о магии, он начал рассматривать возможности заклинаний если. Он считал, что они обладают большим потенциалом, чем большинство из них осознают.

Он коснулся места, где борозды разветвлялись, и прошептал: “Ильф адурна фифрен, свинг рахта”. Или, в грубом переводе, "Если коснется вода, поверни направо". Затем он откупорил бурдюк рядом с собой и налил немного воды в противоположный конец борозды.

Вода текла по руслу, пока дорога не разделилась. Затем, словно направляемая невидимой рукой, она потекла в правое ответвление вырытой им неглубокой канавы. И Муртаг почувствовал небольшой, но пропорциональный расход энергии. Он положил конец чарам.

Он нахмурился, закрывая кожуру пробкой.

Сколько если он мог бы сложить в заклинание? И насколько близко ему нужно было находиться к месту действия? Мог ли он привязать обусловленное заклинание к объекту, например, к драгоценному камню, и предоставить ему выполнять его приказы? В качестве ловушки для врага или для подачи ему сигнала в случае определенного события? Возможностей было множество. Мог ли он построить здание из "если", которое защитило бы Торна и его самого от всех мыслимых угроз?

Есть с чем поэкспериментировать.

Торн по ту сторону костра пошевелился и издал скулящий звук. Он спал, но это был беспокойный сон. Так было всегда.

Муртаг обеспокоенно посмотрел на него и потер левое предплечье, стирая старую рану. Он вздохнул и посмотрел на огромную звездную дугу, рассыпанную по ночному небу, и пожелал мудрости, которая успокоила бы и утешила, исцелила израненные умы.

Если эта мысль и была молитвой, то он не знал, кому он молился. Боги гномов не были его собственными, и суеверия простого народа его не привлекали. Но он надеялся, что, возможно, кто-то или что-то услышит его мольбу. А если нет — если, как он подозревал, рядом не было никого, кто мог бы откликнуться, — тогда задача улучшения была его и только его. Перспектива была до крайности пугающей, но в ней также было и утешение. Чего бы он ни достиг — хорошего или злого, — он мог по праву претендовать на это, не распределяя поровну. Если случай диктовал события его жизни, он был хозяином своих реакций, и ни один король или бог не мог посягнуть на это право.

Он убрал пергамент, перья и чернила, а затем улегся на свое одеяло. Он посмотрел на Торна и решил дать дракону поспать, а не будить его для их ночного ритуала. Торн нуждался в отдыхе после долгого дня полета, и Муртаг был хорошо знаком с истинным именем Торна. Она была ему так же дорога, как его собственная, и, как показал инцидент в "олдерс", еще один рассказ о ней не научит его ничему новому.

"Завтра послужит", — подумал Муртаг.

Слишком тихо, чтобы его можно было расслышать, он произнес свое истинное имя, и по спине у него побежали мурашки, а сердце учащенно забилось от потока самопознания, сурового и бескомпромиссного.

Затем он плотнее натянул одеяло на плечи и стал наблюдать за пульсированием углей, ожидая, когда сердце успокоится и им овладеет сон.

* * *

Муртагу снились сны, и это были трудные сны.

Он обнаружил, что заново переживает свою засаду и пленение в Тронжхайме. Будучи связанным по рукам и ногам, Близнецы заставляют его скакать верхом по бесчисленным милям темных туннелей, а затем через большую часть Алагейзии к Урубаэну и Гальбаториксу. Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным….

Затем он сражался с Эрагоном на Пылающих Равнинах. Полчища людей и гномов столкнулись вокруг них, в то время как король гномов лежал мертвый в своих золотых доспехах посреди поля вечного огня. И сожаление, смешанное с яростью.

Когда битва отступила из головы, его видение изменилось:

Насуада, стоящая перед ним. Насуада, какой он впервые увидел ее в Тронжхейме. Молодая и не испытанная суровостью командования, еще не доросшая ни до лидерства варденов, ни до ее королевского сана, но, тем не менее, высокая и царственная.

А он, напротив, узник в камере, запертый там варденами, когда они пытались определить, кому он на самом деле предан.

Даже с этого момента он восхищался ею, поскольку видел, что ее решимость не уступает его собственной. И она проявила к нему доброту, когда доброта не была оправдана; она говорила с ним без предубеждения, из искреннего желания понять, что привело его и Эрагона к варденам. Она говорила с ним как с человеком, которым он был, а не как с тем, кем его считали другие.

Затем она изменилась: ее платье сменилось на то, которое было на ней, когда, намного позже и по приказу Гальбаторикса, Муртаг схватил ее в лагере варденов. Выражение ее вызова разрывало ему сердце. Он видел скрытый в ней страх, и чудовищная несправедливость ситуации сломила его.

Он видел ее прикованной к пепельному алтарю в Зале Прорицателя, в древней комнате под Урубаэном, где Гальбаторикс держал ее пленницей. На ее платье появились пятна и слезы, волосы растрепались, в глазах застыло беспокойство. Багровые отметины обезображивали ее руки. Но ее неповиновение так и не исчезло, несмотря на пытки, которым Гальбаторикс заставил его подвергнуть ее. И все же она проявила к нему понимание.

Затем они оказались вместе во внутреннем дворе, усыпанном обломками, за пределами цитадели в Урубаене. Небо затянуло дымом, и пепел падал, как снег. Король был мертв. Война была выиграна. Насуада смотрела на него снизу вверх, все неповиновение исчезло, ее темные глаза были круглыми и уязвимыми. И единственными словами, которые он смог выдавить, были “Мне жаль”.

Их было недостаточно. Как это могло быть?

*