Просто Игрок I - Павел Шимуро
— Марин…
— Ну?
А что «ну», я и сам не знал. Хотелось спросить, как она там по-настоящему, а не «нормально», только язык не повернулся.
— Ничего. Никите привет.
— Передам. Ты это… береги себя.
— И ты.
В трубке пошли гудки, а я так и сидел с телефоном у уха, хотя слушать там было уже нечего, а потом положил его экраном вниз на покрывало.
…
К вечеру бинт так и не высох до конца, и под ним всё чесалось. Я размотал его на кухне на клеёнке, и рука вылезла из-под витков бледная и сморщенная, как после бани.
Синяк за сутки сошёл почти весь. Вчера кисть была синей от запястья до костяшек, а теперь синева осталась только пятном у косточки, вокруг всё пожелтело, и опухоль спала. Указательный я согнул лишь на треть, прежде чем в запястье стрельнуло, и это уже было больше, чем вчера у врача.
С бедром вышло так же. Я ждал там с утра здоровый синяк, а нашёл жёлтое пятно с ладонь.
Я выдавил мазь на пальцы, растёр по кисти и сидел, пока она впитывалась. Ладонь у касс я содрал чуть не до мяса, а утром на ней уже была корка. Нос, правда, как распух, так пока и не сошёл, а вот рука за сутки прошла то, на что у врача ушло бы недели две. Тогда я открыл карточку тела.
│ Тело. Уровень 5 │
│ Перестройка: 25 % │
│ Дыхательный объём: 47 % │
│ Опора корпуса: 50 % │
│ Восстановление: 36 % │
│ Резерв: 41 % │
На третьем уровне восстановление стояло на двадцати восьми, а теперь на тридцати шести. Растёт с уровнем, значит, и чем выше поднимусь, тем быстрее на мне будет заживать.
Непонятно было другое. Если заживает всё, почему не заживает лёгкое? Кашель тот же, бок ломит также, есть мне как не хотелось, так и не хочется. Может, система рак за болезнь не считает, раз в карточке про него ни строчки, а может, лечить его она и не собиралась. Спросить было не у кого, так что я перестал об этом думать и стал мотать бинт.
Пока мотал, думал про вечер. В гаражах удар за одно утро вырос на целый уровень, мана на булаве шла втрое быстрее, чем на пальцах, а дома я за целый день набрал меньше. Растёт там всё как на дрожжах. Да и сам я там ни разу не вспомнил, сколько мне осталось, а здесь, на диване, только про это и думается.
Только стоит мне вылезти оттуда с новой рукой или с ребром, и опять лежать мне тут в четырёх стенах, да ещё Пахомов на смену не пустит. Так что лезть сегодня придётся с умом.
С одной левой много не навоюешь. Двумя руками булаву теперь не возьмёшь, раскалывать, считай, нечем, а уложить рогатого левой с первого удара у меня выходило через раз. В гаражах меня выручала нива, но на площадке такого нет — одна горка с лесенкой да качели. Встать бы у лесенки, чтобы лезли по одному, вот только кто их знает, вдруг они по лесенкам лазить умеют.
Хорошо хоть плотность там вчера была тринадцать, а это почти вдвое меньше, чем в гаражах. Может, и твари там помельче, хотя носильщиков я тоже не ждал, пока они сами не вышли. Про ядро я старался вовсе не думать. Попадись мне там ещё одно такое, и с одной левой я бы из этой песочницы уже не выбрался.
Уйти на шестидесяти в этот раз не выйдет, да я и сам не уйду. Чем это кончается, я уже видел.
Ночью задумка с качелями казалась мне хорошей, только нити у меня пока метра полтора, далеко с такой не отойдёшь. Ну и свист в груди. В прошлый раз он меня чуть не угробил, а за один вечер никуда не денется.
Шансов, судя по всему, у меня немного, однако и деваться некуда. Заправил я хвост бинта под виток и пошёл собираться.
Собирался я на этот раз без спешки. В прошлый раз до выплеска оставалось меньше восьми часов, и собирался я наспех. Сейчас торопиться было некуда, садик закрывался только к семи, так что время подумать у меня было.
Рабочие штаны так и лежали в ванной в пятнах от соуса. Застирывать их одной рукой я не стал, натянул старые джинсы, а ремень носильщика вытянул из рабочих и продел в джинсы. Под рюкзаком на спине он, глядишь, и пригодится, раз уж без груза от него никакого толку.
Наколенники я надел под джинсы, хотя на них стоять в этот раз не собирался.
С перчатками вышло хуже. Правую я срезал ножницами ещё во вторник, так что надел одну левую, а правую руку в бинте сунул в рукав ветровки поглубже. Рукав у ветровки так и висел распоротый, и я прихватил его у локтя двумя булавками из коробки с нитками, чтобы не болтался и не цеплялся за что попало.
Фонарь я пощёлкал над столом, светил он уже тускло, на чужих-то батарейках. Внутри, может, он и не понадобится, в прошлый раз там было светло, хоть снаружи и стояло утро. Только кто его знает, какой там свет будет ночью, так что фонарь я всё равно взял.
Бутылок я взял две — одну с водой, чтобы было чем рот полоскать, а вторую пустую, под муть.
Булаву я замотал в ту же футболку и уложил в рюкзак, а нить напоследок намотал на рукоять.
К полвосьмого за окном стемнело. Я выключил свет на кухне, постоял в прихожей, слушая, не идёт ли кто по лестнице, и закинул рюкзак на плечо.
Камера на домофоне меня, понятное дело, увидит, только прятаться от неё я больше не собирался. Лапин и так всё про меня понял ещё вчера, и выйду я мимо неё с рюкзаком или без, ничего для него не изменится.
Я пошёл гаражами. Фонарей там нет, так что шёл я по памяти, и лужи в проездах угадывал уже по чавканью под ботинком. Мужиков у ворот в такой час не было, только в дальнем ряду у кого-то бормотало радио за закрытыми воротами — небось сидит там кто-нибудь на табуретке, прячется от жены с детьми, а дома думают, что он резину перебирает.
Третий ряд упирался в бетонный забор, а за забором шла теплотрасса. Трубы там тянутся на столбах, в рваной стекловате, и под ними все ходят напрямик к садику, так короче. Я пролез в дыру в заборе, сделал пару шагов вдоль труб, и перед глазами загорелось:
│ Истончение.