Просто Игрок I - Павел Шимуро

Вода сначала шла чуть тёплая, а потом разогрелась, и я стоял под ней, пока не перестало трясти. Бинт у запястья под пакетом всё равно потемнел от воды.

На клеёнке так и белел рассыпанный ночью сахар, рядом лежали две половинки квитанции. Сахар я смахнул ладонью в раковину, а половинки сложил вместе и сунул под сахарницу, хозяйке потом объясню.

Поставил чайник, насыпал в кружку кофе и достал из пачки пряник. Ел я его маленькими кусками и запивал кофе, только половину отложил, потому что не лезло.

Сна после кофе не осталось ни капли. Поспал всего три часа, а голова была ясная, как после целой ночи. Ноги, правда, как были ватные, так и остались, да еще и в спине ломило.

До вечера у меня был целый день, а тратить его было не на что. Из дома мне лучше лишний раз не высовываться, рука в бинте, да и Лапин неизвестно что затевает. Зато нити для качелей нужно куда больше полуметра, а растёт она от одного применения, и противник ей не нужен. Да и выросла она из маны, так что, глядишь, подтянется и мана, а то она третьи сутки стоит на сорока восьми процентах.

Я зажёг сияние на левой руке.

Нить я тянул с указательного пальца, лепил к чему придётся и отрывал, и так раз за разом. Рвалась она теперь реже, а тянулась дальше. К тому времени, как за окном совсем рассвело, она доставала от стола до холодильника, даже если я вставал с табуретки и отводил руку.

Пальцы ныли, только мана при этом тоже росла.

│ Мана. Рост: 55 % │

Когда ковырялся с пальцами дома, она там быстро не росла, только в гаражах, когда махался с рогатыми и использовал ее. Тут я и подумал, не пойдёт ли нить на булаве так же.

Булава лежала на краю стола. Я подтянул её к себе, прижал рукоять правой ладонью к клеёнке и прилепил кончик нити к обмотке у самого железа. Дальше пошло проще, чем я думал. Ладонью я катал рукоять по столу, а левой вёл нить, и она ложилась витками, один к одному, до самого низа. Потом я дёрнул палец, нить оторвалась, а витки на рукояти так и остались светиться.

Я взял булаву левой, поднял, и рука сама дёрнулась вверх. Весила она у меня в руке и так вдвое меньше, чем должна, к этому я за эти дни привык. А тут ещё легче, совсем немного, но я это почувствовал. Сначала даже решил, что показалось.

Весы на кухне остались ещё от прошлых жильцов, хозяйка их так и не забрала, и стояли они на шкафчике под слоем пыли. Батарейка в них, как ни странно, была живая. Я положил на них разделочную доску, нажал обнуление, а булаву уложил на доску вдоль.

│ 3,24 │

Потом я отвернулся к окну и думал про качели, пока витки на рукояти не погасли. Цифры на весах сразу поползли вверх.

│ 3,60 │

Снял я булаву, обмотал рукоять заново, оторвал нить и положил обратно на доску. Опять три двадцать четыре.

Триста шестьдесят граммов, ровно десятая часть. Свойство, выходит, даёт сама нить, без всякого укрепления и осадка, лишь бы я её не забывал. В руке у меня «лёгкость» от этого никуда не делась, а сверху прибавилось ещё. В целом, это удачное открытие, ведь махать мне вечером левой, и каждый грамм там будет на счету.

│ Нить. Уровень 2 │

Я сел обратно на табуретку и только тогда заметил, что ноги подо мной трясутся, а майка на спине опять мокрая. Ага, отдых, называется. К черту — не стал заморачиваться, ведь встать за полотенцем мне было лень, так что я так и сидел и смотрел на весы.

…

День я пролежал на диване, уставившись в телевизор, как идиот. Спать так и не спал, а нить тянул, пока пальцы не начинали ныть, потом давал им отдохнуть и тянул снова. В обед заставил себя сварить гречку, одной левой это заняло полчаса, а съел я всего ложки три. Окна выскакивали то про нить, то про ману, и читать их я уже бросил, только видел краем глаза, что цифры ползут. Этого было достаточно, чтобы понять, что рост имеется.

Около четырёх дня зазвонил телефон. Нить я как раз растягивал до самой батареи, и, когда потянулся за телефоном, она лопнула и щёлкнула меня по пальцу. На экране стояло «Марина».

Звонила она мне за год раза два, не больше, и оба раза по делу, насчёт Никиты. Я сел, подложил под спину подушку и только потом взял трубку. Пока садился, звонок чуть не оборвался, и я, сам не знаю зачем, обрадовался, что успел.

— Лёш, привет, — сказала она и сразу же замолчала. — Ты как вообще?

— Нормально, а ты?

— Да тоже нормально.

Голос у неё был такой же, как раньше, только тише, чем я помнил. У неё там работал телевизор и что-то шкворчало на сковородке, а я сидел и ковырял ногтем хвост бинта под витком. Представилась мне сразу кухня в той двушке, светлая, с окном во двор, где я так ни разу и не посидел.

— Я тут новости смотрела, — сказала она наконец. — У вас в Туле в торговом центре люди отравились, двое насмерть. Название я не запомнила, но показывали Заречье. Это не твой?

— Мой, — сказал я. — Только меня там не было. Не моя смена.

— Ну, слава богу.

Сказала она это быстро и, похоже, выдохнула. Потом на сковородке что-то зашипело громче, и она, видать, отошла выключить, потому что в трубке стало тихо. Я ждал и думал, не сказать ли ей, раз уж позвонила, про диспансер. Подумал и не стал. Решил я это ещё на крыльце у онколога, и передумывать теперь не хотел.

— Никита говорит, ты ему десять тысяч перевёл.

— Перевёл.

— Лёш… — она опять замолчала. — Ты опять, что ли?

Что «опять», она не сказала, да и не надо было. Под рёбрами справа потянуло, и я пересел поудобнее, прижав телефон плотнее к уху.

— Не пью я, — сказал я. — С весны ни капли. Премию дали.

— Какую премию, если вас закрыли? В новостях говорили, что опечатали всё.

Вот тут мне и сказать было нечего. Соврать я мог что угодно, только вранья у меня под рукой не нашлось ни одного, а правду я бы и начать не смог. Я сидел и тёр лоб, а она там тоже молчала, и было слышно, как она дышит.

— Ладно, — сказала она.