Северная сага. Медвежья доля - Вячеслав Калинин

Первыми на берег полетело оружие — связки копий и сулиц. Их составляли в пирамиды, чтобы в случае тревоги каждый мог схватить свои. Рядом складывали луки с пучками стрел и щиты. Хирдманы всегда знали, что и где брать, случись нападение. Затем спустили провизию для ужина — мешки с хлебами, копченым мясом, пшеном, сушеными грибами и ягодами. Затем — бочонки с водой и медом, с соленой рыбой, с квашеной капустой. Все это складывалось в определенном порядке, который строго соблюдался.

Угр Йонаш из Ботшинкая, крепкий парень с ухоженной темной бородкой, среднего роста, широкоплечий, с длинными мощными руками, едва выпрыгнув на берег, тут же упал на колени и поцеловал песок, а потом достал из-за пазухи большой золотой крест на толстой цепи из того же металла и облобызал еще и его. Йонаш был христианином, как и отрядный лекарь, ромей Герасим, но никого это не смущало — Ратибор ввел в дружине свободу вероисповедания сразу, как начал собирать свой отряд.

— Земля! — заорал Йонаш. — Твердая земля! А я уж думал, что у меня ноги навсегда к палубе прирастут!

По неизвестной причине Йонаша начало сильно укачивать на воде.

— Заткнись, Йонаш, — лениво бросил Аудульф. — Не позорься, мы всего два дня по реке идем. Еще не хватало, чтобы местные лесовики увидели, как ты землю целуешь. Они решат, что мы бабы, придут и перережут нас во сне.

— А пусть приходят, — огрызнулся Йонаш, вставая и отряхивая колени. — Я им покажу, где раки зимуют.

— Где раки зимуют, знаю только я, — сказал подошедший Ратибор, и все засмеялись, потому что воевода славился своей любовью к речным ракам, которых любил поедать в вареном виде с укропом и солеными сухариками, запивая пивом.

Смех этот был громкий, раскатистый, беззаботный. В нем слышалась уверенность людей, которые не раз смотрели смерти в глаза и всегда оказывались сильнее. Они не боялись этого леса, этой чужой земли, этих неведомых врагов. Они были варягами и викингами, а этих воинов боятся даже тролли.

Только Рюкис не смеялся. Он смотрел на лес, и его узкие, вечно прищуренные глаза шарили по опушке, выхватывая каждую деталь: наклон веток, примятую траву, темные пятна под кустами. Он знал этот лес — не конкретно этот, а такой, каким он бывает на закате, когда звери и люди готовятся к ночи. Что-то было не так. Птицы молчали. Обычно в это время на опушке начинается пересвист дроздов и щебет зябликов. Сейчас стояла тишина. Только комары звенели, да где-то далеко стучал дятел.

— Что, Рюкис, чуешь беду? — спросил его один из селонов, молодой парень по имени Вецин, с длинными, до плеч, волосами, перехваченными плетеным кожаным шнурком.

— Чую, что что-то не так, — ответил Рюкис тихо. — Только не знаю — что.

Он спрыгнул с кормы, прошел по колено в воде до берега и, не отряхиваясь, направился к тому месту, где Ратибор раздавал указания.

Хирдманы поставили лагерь с той быстротой, которая достигается только постоянной практикой и тренировками. Место выставили в форме подковы, раскрытой к реке — чтобы с трех сторон защищаться со стороны леса, а с четвертой иметь путь к отступлению на корабли. В центре лагеря расчистили площадку — вырвали кусты, сгребли прошлогодние листья, выровняли песок. По краям, на расстоянии полета стрелы, выставили дозорных — всего троих, но самых зорких и выносливых.

— Слушайте приказ, — сказал Ратибор, когда все собрались вокруг. — Шатров не ставим. Ночь уже теплая, ночуем у костров. Спать в доспехах, оружие держать под рукой. Костры разложить так, чтобы свет шел от лагеря к лесу. Врагам не нужно видеть, сколько нас и где мы сидим.

— А если нападут? — спросил кто-то из молодых.

— Если нападут, ты, парень, сделаешь так: сначала вытрешь штаны, потом возьмешь меч, потом начнешь рубить, — усмехнулся Аудульф и щелкнул любопытного дренга по макушке. — Еще вопросы имеются?

Больше вопросов не имелось.

Костров разложили шесть — по числу драккаров — по всем правилам северного лагерного искусства. Сперва выложили на песке основание из крупных речных валунов — их натаскали из воды, откуда они торчали серыми спинами. Затем внутрь этого каменного круга насыпали мелких сухих веток — растопку. Поверх веток — щепу, нарубленную из сухого плавника. Когда щепа занялась огнем, сверху набросили более толстые поленья из сырой, тяжелой ольхи, которая дает долгий, ровный жар, не прогорая до утра.

Огонь — это жизнь. Особенно на чужой земле. Когда костры разгорелись, хирдманы почувствовали себя почти как дома. Они расселись вокруг огня на плащах и щитах, вытянув натруженные ноги к теплу. Кто-то уже достал рог, налил меду, кто-то принялся чинить порванную обувь, кто-то просто смотрел в огонь и молчал, вспоминая что-то свое.

Аудульф сидел у ближнего к лесу костра и правил лезвие меча. Камень ходил по лезвию с мягким, мерным и успокаивающим шелестом.

Рядом с ним, на щите, закутавшись в плащ, развалился побратим Беляй. Он сосредоточено вырезал маленьким ножичком какую-то фигурку из деревяшки.

— Слышали, что в этих местах водится? — спросил вдруг Беляй, не поднимая головы. — Леший. Ростом с сосну, волосья зеленые, глаза — как плошки. Кого поймает — того в своей берлоге жрет, а кости потом в овраг кидает.

— Брешешь ты все, Исбьëрн, — лениво отозвался Аудульф, почесав мясистый нос. — Какой леший? Тут, в лесу, тролли водятся, или хульдры, а ты — лешие!

— А ты не смейся, Аудульф, — серьезно сказал старый Торир, который сидел в сторонке и лениво закидывал в рот по одной сушеные ягоды. — Я в этих землях двадцать лет назад ходил с конунгом Сигурдом. Так мы на ночлеге видели, как из лесу вышли три фигуры, высокие, тонкие, как жерди. И пошли к костру. Мы — за мечи, а они как засмеются — будто парус бьется и трещит. И пропали. А наутро у одного нашего пропала тень. С тех пор он без тени ходит, и ничто его не берет — ни стрела, ни меч.

— Это ты про Агвида Железного? Слыхал я эту байку, — хохотнул Аудульф. —