Северная сага. Медвежья доля - Вячеслав Калинин

Князь помолчал, затем положил тяжелую руку на плечо воеводе.

— Помни, Варяжко, что тот остров ныне — важный край земли нашей, оборона от лехитов и другой нечисти. Но не будет там беды, коли ты поставишь крепость, которая простоит и сто, и двести лет, чтобы отныне всякий враг, идущий на Полоцк, сперва разбил себе зубы о стены городка. Исполнишь — награжу землями и серебром. А если спустя рукава дело поведешь — сам понимаешь. Но я в тебя верю. Иди.

Молодой воевода еще раз уважительно поклонился и вышел из гридницы исполнять приказ князя и старшего родича. Хирдманы с боярами зашумели, зашептались, но князь уже не глядел на них — его взор ушел через оконце поверх крыш полоцких, к закату, в ту сторону, где дальше по Двине, на слиянии с Дисной, стоял посреди реки невидимый пока остров. Там, среди ольхи и корявых сосен, вскоре должны были подняться стены, которым на века предстояло стать западным стражем всей Полоцкой земли.

День уже клонился к вечеру, и Западная Двина, широкая и величавая, горела огнем. Весеннее солнце, похожее на раскаленный щит, опускалось за черную стену соснового бора, и его косые лучи дробились на мелкой ряби, превращая реку в расплавленное золото. Воздух наполнился теми особенными запахами летнего вечера, которые так остро чувствуют люди, долго пробывшие на воде: сырой песок, нагретая хвоя, далекий дымок — то ли от костра рыбака, то ли от лесной заимки одинокого охотника где-то в лесу.

Шесть драккаров шли один за другим хищным змеем, растянувшимся на полсотни локтей друг от друга. Корабли, хоть и разные по размеру, но такие похожие, как братья-близнецы, вмещающие по три десятка гребцов каждый, а то и больше. Головы драконов на носах были вырезаны с тем свирепым мастерством, какое отличает истинных северных корабелов. У одного дракона пасть была раскрыта в вечном крике, у другого — застыла в хищной усмешке, третий имел на морде следы от ударов копий — память о недавнем сражении у стен Полоцка. Четвертый, пятый, шестой… У каждого дракона в глазницах хищно пылали самоцветами янтарные глаза, наполняя их разными оттенками — от золотисто-медового до насыщенного коньячного и кроваво-красного.

На головном драккаре, который звался «Белый Кречет», у кормы стоял воевода Ратибор. Он был высок и широк в плечах так, что кожаная рубаха трещала на нем при каждом движении. Длинные русые волосы были стянуты кожаным ремешком. Глаза у Ратибора были странные: серые, пронзительные, и в них всегда светилась та спокойная, холодная жесткость, которая заставляла умолкать самых буйных собеседников.

— Ярл, — окликнул его кормчий, дядька Торир, старый дан, чья мудрость ценилась в дружине воеводы дороже золота. — Слева отмель, я чую ее по течению. Правее заберу, к самому лесу.

Сказал он это не для того, чтобы получить разрешение на маневр, а с намеком, что пора искать место для ночлега.

— Правее, — сообразив, о чем речь, кивнул Ратибор. — Ищи пологий берег. Становиться будем на ночь. Пора отдохнуть и перекусить. Завтра к полудню доберемся до гарда конунга Бернта.

— В прошлый раз мы там хорошо отдохнули, — усмехнулся Торир, обнажив крупные зубы. — Некоторые до сих пор ребра свои ощупывают время от времени!

Он посмотрел на мирно сопящего у мачты берсерка Болли Костолома. Тот, оказывается, вовсе и не спал, и при словах Торира встрепенулся.

— Мои ребра в порядке! — буркнул поначалу он, но потом расплылся в улыбке. — Но знатно тогда меня Ратибор приложил, это да!

Все трое расхохотались.

— Ладно, рули к берегу, Торир! — отсмеявшись, распорядился воевода и отошел к носу, встал рядом с резной головой дракона, и долго смотрел на берег, который медленно приближался.

Шутки шутками, но в голове его текла неторопливая, тяжелая дума. Этот участок пути не предвещал ничего опасного, потому как вряд ли здесь найдется хоть какая-то сила, которая решится напасть на отряд из шести драккаров. Но Ратибор знал: граница Полоцкого княжества неспокойна. С запада постоянно лезли лехиты — воины князя Лешко, который никак не мог унять свою жадность. Кроме того, по Двине шастали разбойники из местных земгалов, селонов, латгалов, которых поймать совсем не просто — сегодня пограбили и в лес ушли, или протоку какую, а завтра — они уже мирные купцы или охотники.

«Ничего, — подумал Ратибор, поглаживая рукоять меча, висевшего на поясе. — Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет. С нами полтораста копий. Этого хватит, чтобы отбиться от любой швали. Но поберечься и быть начеку все же стоит».

Но где-то глубоко, в самой глубине души, шевельнулось смутное беспокойство. Он посмотрел на палубу, где на нескольких румах и среди тюков с товаром сидели земгалы, лесовики как раз из таких разбойников, когда-то захваченных его хирдом в плен неподалеку от этих мест, а потом присоединившихся к дружине. И еще селоны, которых Ратибор схватил в гарде Бернта во время грабежа. Они были раньше такими же татями. Все это случилось год назад, когда Ратибор ходил в вик к поморянам.

Воевода посмотрел на старшего селонов, Рюкиса, который был не просто охотником, а был тем, кто умел читать лес, как тот же Торир читал море. И сейчас лицо Рюкиса было напряженным, будто он прислушивался к чему-то, чего другие не слышали. Это Ратибору не понравилось.

«Он тоже что-то чует, как и я. Ладно, скажет, если что, — решил воевода. — Рюкис надежный, я ему верю».

Берег, который выбрал Торир, оказался на редкость удобным: пологий песчаный склон, поросший редкой осокой, плавно поднимался к лесу. Справа и слева от стоянки в Двину впадали два маленьких ручья — чистая вода, что для ночлега важно. Лес отступал от воды шагов на пятьдесят, а то и больше, оставляя поляну, поросшую мелкой травой и диким клевером.

— Хорошее место, — сказал Торир, когда «Белый Кречет» с хрустом воткнулся килем в песок. — И пить есть, и дрова рядом, и сзади не подойдут незаметно — поляна широкая.

— Нигде не подойдут незаметно, — буркнул Ратибор. — У нас уши есть.

Он первым спрыгнул на берег, и его мягкие сапоги утонули в мокром песке по щиколотку. За ним, не дожидаясь команды, начали прыгать остальные. Варяги и викинги, хотя