Призрак - Анастасия Пименова

Я присаживаюсь рядом с одним телом и касаюсь его рукой. Теплое. Значит, это сделали люди в тех автомобилях.

Прохожу всё дальше и вдруг замечаю знакомый человеческий силуэт рядом с одной из мусорок, стоящей у бетонной стены.

Рики.

Почти подбегаю к нему и скидываю рюкзак с плеч, когда понимаю, что он ещё жив. Его глаза фокусируются на мне, а я смотрю на кровавое пятно на его животе. Слишком огромное.

— … это я, Джин, — зачем-то говорю я, — нужно зажать рану, — я беру его руки и кладу их поверх раны, — вот так. Зажми. А я… найду что-нибудь в аптечке.

Что? Бинты? Они здесь не помогут. Да, я понимаю это, но отказываюсь сдаваться.

— Прости, — слышу сиплый голос Рики, поэтому смотрю уже в глаза парнишки. — Это… моя вина… надо было уходить с Джаксом, он… предлагал, говорил, что ты оставила ключи, а я… боялся…

— Тише, тише.

В чертовой аптечке есть средство, чтобы обеззаразить рану и бинты с ножницами, но этого недостаточно. Ножницами разрезаю на нем одежду, когда Рики опускает снова руки, продолжая говорить:

— … Джакс рассказал, что тебе удалось уйти… после сюда ещё возвращались Гил и… — вот дерьмо. Я замечаю сразу три пулевых ранения, расположенных друг к другу слишком близко. — Харви тоже был здесь… обещал не трогать меня и брата, если я… скажу то, что сказал Джакс… я и сказал, испугался, — его кожа уже слишком бледная, а пот скапливается быстро и стекает по вискам, — никакой новой информации для них… как Харви сказал. Только направление, куда ты убежала… Это Гил видел, и люди… люди Харви тогда не вернулись. Харви отправил сюда людей, чтобы… с нами разобрались, вертолеты… — с каждой секундой ему говорить всё труднее, слова обрываются на полуслове, но Рики не сдается, когда я только и делаю, что нажимаю на рану. Больше здесь ничего не поможет. Полезу ему в живот, чтобы достать пули, и его организм не выдержит. — … Джакс пытался их остановить, но они забрали… забрали моего брата. А нас…

Рики пытается вдохнуть глубже, но вместо этого воздух с хрипом застревает где-то в груди. Его пальцы дрожат, скользят по крови, и вдруг он будто что-то вспоминает, цепляется за мысль, как за последнюю опору.

— Подожди… — шепчет парнишка и с трудом тянет руку к карману штанов.

— Не надо, — автоматически говорю я, но он уже лезет внутрь, морщится от боли, будто каждое движение разрывает его изнутри ещё раз.

Кровавыми пальцами он вытаскивает связку ключей. Моих ключей от машины, которые я тогда отдала Джаксу.

— Джакс… — Рики сглатывает, на губах выступает кровь. — Он отдал их… когда мы с ним ругались, и я отказался… Они же твои… — парнишка вдруг всхлипывает, совсем по-детски, резко, словно что-то внутри него наконец ломается окончательно. — Я всегда боялся, — продолжает мальчик, и голос дрожит сильнее, чем руки. — Всю жизнь. Всего. Людей, выстрелов, решений… Я всегда выбирал… прятаться. Делать, как скажут. Думал, так выживают.

Слёзы катятся по его щекам, смешиваясь с потом и грязью.

— Я правда… пытался, — он смотрит на меня, и в этом взгляде столько отчаянной искренности, что у меня сводит грудь. — Я хотел спастись. И Джакса… тоже. Хоть раз… сделать правильно.

Давлю на рану сильнее, хотя понимаю, что это уже ничего не меняет. Внутри всё кричит, бьётся, отказывается принимать происходящее, но тело действует механически. Мне кажется, если продолжать, то можно обмануть реальность.

— Ты сделал всё, что мог, — сообщаю ему, не зная, верю ли в это сама.

— Нет, но сейчас… — тихая болезненная усмешка, — но сейчас в первые за свою ж… жизнь я не боюсь.

Его губы бледнеют, движения замедляются. Он собирает последние силы, чтобы прошептать:

— Пожалуйста… если сможешь… спаси моего брата. Ладно…?

Я открываю рот, чтобы ответить, сказать что угодно. Например, да, обещаю, всё будет, но слова застревают.

Как я могу такое пообещать, если сама с трудом выживаю? Я вернулась сюда, да. Но лишь за машиной. Ложь. Я хотела вернуться за ними, хоть и понимала, насколько это неправильно. Сейчас не только опасно совершать нечто подобное, но и давать какие-либо обещания.

Однако, я уже ненавижу себя за это, ведь делаю то, о чем наверняка ещё буду жалеть.

Рики смотрит куда-то мимо меня, его взгляд скользит по пустоте, не цепляясь ни за моё лицо, ни за движение рук, ни за происходящее вокруг. Зрачки медленно теряют фокус.

— Я найду его. Клянусь, — через противогаз голос совершенно другой.

Тихий, последний и неровный выдох.

Глаза больше не держат фокус, а его грудь не поднимается.

Я остаюсь сидеть рядом, не сразу осознавая, что время идёт, что ничего не меняется, что он не вернётся. Мои ладони всё ещё прижаты к его животу, и в этом жесте больше отчаяния, чем надежды, потому что какая-то часть меня продолжает цепляться за абсурдную мысль… если я не отпущу, если продолжу держать, Рики может снова вдохнуть. Потом всё же медленно убираю руки. Кровь остаётся на коже, липкая, тёплая, постепенно впитываясь в линии ладоней и в складки пальцев.

Внутри поднимается нечто тёмное и вязкое, оно не взрывается сразу, а собирается плотным комком, обжигающим и тяжёлым. Это не боль.

Злость.

Ненависть.

Холодная, концентрация ярости, от которой перестаёт дрожать тело и становится слишком спокойно.

Те люди сделали это осознанно. Хладнокровно. Они использовали его, использовали других, а потом вычеркнули, как ненужный мусор… людей, детей, всех, кто оказался для них не более чем инструментом.

Сжимаю ключи так сильно, что металл впивается в ладонь, оставляя болезненный след, но, парадокс, я почти не чувствую боли. Она теряется на фоне того, что происходит внутри.

Мне уже не добраться до бункера. Теперь, когда газ распыляют, а я осталась здесь… спасения больше нет. В других местах, уверена, также. Искать брата… Увы, я, как и