Владимир Корн - Страж Либерилля

— И потому палил как из пулемета, — вспомнил Густав. — На меня даже не смотрите: я их и потом-то еле стянул — узкие.

Оставался Ковар. Все мы на него уставились, но он лишь коротко мотнул головой: нет.

— Вот и славно, — отчасти я успокоился. — Что новенького? Никто ничего не слышал?

Задавая вопрос всем сразу, я смотрел на Густава. Ведь именно благодаря его сестре мы узнали некоторые сведения, что позволило нам стать обладателями двух набитых деньгами саквояжей.

Тот мой взгляд уловил и едва заметно мотнул головой: ничего. Еще в сквере, возле памятника погибшим морякам, мы трое — я, Дуг и Густав — условились не говорить остальным о том, откуда нам стало известно про обмен в порту. Жизнь может повернуться по-всякому. Возможно, это спасет сестру Густава. Так что даже если бы что-нибудь у него и было, он не стал бы говорить при всех. Но нет: его жест ясно показывал, ничего нового он не узнал.

— Говорят, Ночного Безумца поймали, — сообщил Дуглас. — Во время облавы полиция случайно наткнулась на него.

— Точно поймали?

— Так говорят, — уклончиво ответил он. — Хотя его уже в третий раз ловят. Или даже в четвертый.

— Деньги еще остались?

Парни дружно кивнули. У самого меня с деньгами было не очень — никак от себя не ожидал такого расточительства. Самое время залезть в тайник, но ведь именно я и настаивал, чтобы на время затаиться.

Ребята держались, это мне было ясно. Никто из них не сидел с опухшим лицом — верным признаком затяжной гулянки. И в подарках себя они, несомненно, ограничили: никакой тебе дорогой одежды, перстней и прочей мишуры, что всегда так неудержимо тянет купить, как только появляется лишняя монета.

— Приравняй свои притязания к нулю, и весь мир будет у твоих ног, — заявил вдруг Рамсир.

— Чего? — покосился на него Густав. — К нулю, говоришь? А кто буквально вчера вечером кричал, что не будет пить это дешевое пойло? От него, видите ли, изжога!

— Ну, во-первых, не кричал, а во-вторых, экономить на здоровье — последнее дело.

— Мы вчера отдохнули немного с девочками, — объяснил мне Дуг. — Но все было чинно, и никто языка не распускал. Надеюсь, — многозначительно обвел он взглядом своих вчерашних компаньонов. — Ты куда, Крис?

— Винсенте навещу, давно уже не был.

Предстояло наконец отдать деньги за занятия: сколько можно тянуть? И еще я приглядел ему подарок, который, надеюсь, ему понравится.

— Ты вовремя, Крис, проходи, присаживайся. Выпьешь со мной? — предложил Винсенте, не обращая никакого внимания на коробку в красивой упаковке, обвязанную яркими ленточками, которую я ему протягивал.

За все годы нашего знакомства мне ни разу не довелось увидеть его не то чтобы пьяным, но даже подшофе, и тут — на тебе.

— Выпью, — кивнул я больше от неожиданности.

— Ну вот и отлично! — почему-то обрадовался он. — Есть у меня несколько бутылочек отличного джина, не того дерьма, что продается в винных лавках, несколько лет уже пылятся без дела. Ну а чтобы время не пропало даром, ведь занятий все равно у нас сегодня не будет, расскажу я тебе пару вещиц, знание которых само по себе является оружием в нужный момент.

Я уселся в его крохотной гостиной, слушая, как он чем-то гремит на кухне, и разглядывая помещение, как будто находился в нем впервые.

«К Сесилии сегодня уже не пойду, потому что джин — это не шампанское, вино или даже ликер. Припереться к ней пьяным? Нет, это недопустимо».

Винсенте не солгал: бутылки действительно оказались в пыли. По крайней мере, на пунте,[7] когда он наклонил одну из них, чтобы наполнить бокалы, ее хватало.

— Что это? — показал он взглядом на те несколько купюр, которые я положил на стол.

— Моя плата.

— Плата, говоришь? Настоящее искусство не продается, его можно только передать.

Странно слышать такие слова от человека, который берет за свое обучение достаточно дорого. Не представляю, что выдало мои мысли, но Винсенте добавил:

— Те деньги, которые ты приносил, — это не оплата, это знак того, что мои занятия тебе действительно нужны. То, что получаешь бесплатно, не ценишь никогда. Хочешь, забери их назад. Вон они лежат, в среднем ящике, все до единой марки. — И он указал подбородком на секретер.

Могу себе представить, сколько их там накопилось за те несколько лет, что я ходил сюда на тренировки.

— О-о-о! — прошептала, почти простонала Сесилия.

Если кто-нибудь решил, что я в очередной раз был бесподобен, он глубоко заблуждается: Сесилия рассматривала картину Слайна. Мой или, вернее, наш с ним подарок ей. Вообще-то картину и заказывал, и оплачивал я, но Слайн вложил в нее столько души, что такая мысль напрашивалась сама собой. Правда, и от денег за свою работу этот изограф не отказался. Любуясь натюрмортом, Сесилия выглядела так, что в любой момент я готов был от нее услышать: «Да! Да! Да!» А это, признаюсь, всегда меня очень заводит.

— Великолепно! И чья это работа?

Не понимаю ее восторгов. Выполнено, конечно, неплохо, но весь это сюрреализм — такая чушь! Если прибегнуть к аналогии с музыкой — почти какофония, в которой едва-едва можно уловить мелодию. Правда, нечто подобное говорят и о моем любимом джазе, но вот тут они совершенно не правы!

Отвечая, мне едва удалось сдержаться, чтобы не заявить: «Да так, намалевал на досуге». Представив, как вытянулось бы лицо Слайна, присутствуй он при этой сцене, я едва не рассмеялся.

— Одного моего друга, очень талантливого художника Слайна Леднинга. Он, кстати, и натуру замечательно пишет, — ляпнул зачем-то я, а потом подумал, что, если Сесилии вдруг захочется свой портрет, прибью обоих. Этот маляр только с виду скромен, но когда надо — ужасно красноречив. А там недолго и до того, что он уговорит ее позировать для него обнаженной. Обошлось.

— Кристиан, ты готов? — отвлеклась наконец Сесилия от созерцания того, что стало бы великолепным натюрмортом, если бы автор писал его трезвым, в глазах у него не расплывалось, руки не тряслись, а сам он избавился бы от дальтонизма и перестал путать краски. Словом, отрекся бы от сюрреализма.

— Как видишь. — Раскинув руки в стороны, я повертелся перед нею. Наконец-то она обратила внимание и на меня, и на мой наряд.

— Мм, — произнесла она, прикусив нижнюю губу зубками так эротично, что я обязательно уволок бы ее в спальню, случись у нас хоть сколько-нибудь времени. — А что, неплохо. Только зря ты, наверное, усы решил отпустить. Может быть, все-таки сбреешь? Они тебе не очень идут.

Тут она, безусловно, права, мне и самому это было понятно. Отец носил усы, да и дед. Как, впрочем, и все мужчины как по маминой, так и по отцовской линии. По крайней мере, те, чьи портреты или фотографии мне довелось видеть. У меня же не усы, а сплошное разочарование. Тяжело вздохнув, я отправился в ванную, где на отдельной полочке давно лежали мои предметы гигиены, в том числе и бритва с помазком.