К нам едет… Ревизор 2 - Валерий Александрович Гуров
Я потянулся, положил руку вознице на плечо и сжал:
— Сбавь-ка.
Мы нырнули в этот переулок следом, и стены домов почти сомкнулись над экипажем, отбрасывая тяжёлые тени. Мы проскочили мимо закрытого рынка, затем снова выехали на более широкую улицу…
Маршрут выглядел бессмысленным, но не это ли свидетельство того, как хорошо он продуман?
— Господин, — бросил извозчик, — так ездят, когда не хотят, чтобы за ними ехали. Как бы не приключилось чего…
Я не стал отвечать, потому что понимал — он прав. Карета впереди проверяла хвост, и любое наше неверное движение могло выдать нас окончательно.
В этот момент экипаж впереди внезапно замедлился, причем так резко, что мы едва не нагнали его на повороте.
— Стой, стой, ближе не надо… — процедил я.
Извозчик тотчас натянул поводья, и лошади недовольно фыркнули, останавливаясь у тёмной стены какого-то склада. Наш экипаж замер в тени, а карета впереди продолжила путь, будто и не пыталась только что встать, будто вкопанная.
Едва ли не шагом мы последовали дальше. Улицы постепенно менялись. Исчезли лавки с низкими вывесками, пропали жилые дома с редкими огоньками в окнах. Извозчик перестал ворчать, выпрямился на козлах и начал всматриваться вперёд внимательнее.
— Барин… — шепнул он.
Я молчал, не отрывая взгляда от удаляющегося экипажа, потому что уже сам начал догадываться, куда нас ведёт эта дорога.
Извозчик снова посмотрел вперёд, затем обернулся ко мне.
— Мы, кажись, к канцелярии едем, только всё окольными путями…
Карета впереди свернула на широкую улицу административного квартала. Здесь мостовая ложилась под наши колёса ровнее. Вернее, и легла бы, да тут извозчик резко натянул поводья, и наш экипаж встал.
— Дальше не поеду, — выжал он.
— Почему?
Он сплюнул в сторону, вздохнул, набрав полную грудь воздуха, и на выдохе сказал:
— Потому что ночью туда ездят только те, кто потом лишнего не рассказывает.
Лошади, ещё не отошедшие от бега, переступали с ноги на ногу, и экипаж не стоял на месте.
— Доедем до конца улицы, — потребовал я.
Извозчик сразу качнул головой.
— Нет, барин. Дальше пешком идите, коли есть охота.
Пауза затянулась, и я ясно почувствовал, что деньги здесь уже ничего не решат, потому что на их место пришёл страх. Тот, глубинный, который уж рублём не перешибёшь.
— Довезёшь до поворота. Дальше я выйду. И никто не узнает, что ты был здесь, — повелел я.
— До поворота ежели… так что ж…
Экипаж снова осторожно тронулся и поехал дальше. Не прошло и пары минут, как я тихо постучал в крышу экипажа.
— Здесь останови.
Извозчик не задал больше ни одного вопроса, а экипаж остановился у тёмного фасада. Я вышел на мостовую и остался в тени, позволяя экипажу уехать.
Потом прошмыгнул через переулок и увидел, как карета впереди остановилась у здания уездной канцелярии. Что, впрочем, уже не было для меня сюрпризом.
Ночью уездная канцелярия должна была быть мёртвой и немой, как запертый сундук. Все бумаги, ведомости и архивы по уставу должны лежать под замком до утра, пока город не проснётся вместе со своими делами и прошениями.
Однако карета стояла у самого входа так, будто приехала в самое обычное служебное время.
Фонарь освещал знакомые ступени, тяжёлую дверь и герб над входом. Я отступил в тень соседнего дома, прижавшись к холодной стене, и позволил глазам привыкнуть к полумраку, чтобы не упустить ни одного движения.
Дверца открылась, и из кареты, наконец, вышел человек. Свет фонаря лег на его лицо лишь на мгновение, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы я узнал его. Это был тот самый чиновник, которого я видел в цирке и который, по моим предположениям, мог быть связан с разрешением на выступление труппы. В груди неприятно кольнуло.
Чиновник уверенно поднялся по ступеням.
Открыл дверь и исчез в проёме.
Карета осталась у входа. Кучер спрыгнул на мостовую, тяжело приземлившись на каблуки, и начал разминать руки, хлопая ладонями друг о друга.
Я вышел из тени и направился прямо к кучеру той кареты.
— Голубчик, повезете? — спросил я, делая вид, что иду давно и изрядно продрог в предосенней ночи, хотя уже прекрасно знал ответ.
— Не, кой там… я по барским делам стою, — сказал мужик, ничего не подозревая.
— Поздно сегодня заседание закончилось, — я ещё раз поёжился и посмотрел на здание.
Кучер фыркнул, не глядя на меня, и пожал плечами.
— Для барина оно никогда не заканчивается, деловой человек.
— Долго ждать-то, голубчик? Может, пока он по делам, ты-то меня до дому и свозил бы?
Кучер лишь махнул рукой, лениво опираясь на колесо.
— Да какой там, барин в архив ушёл, скоро вернётся!
Я сделал вид, что разговор меня лишь забавляет.
— Серьёзный человек, выходит.
Кучер усмехнулся, явно гордясь тем, что возит серьезных людей.
— А вы не знаете? Сам гласный уездной думы! — гордо выдал мужик. — Так что мне отлучиться никак, сами понимаете…
— Понимаю, — я развёл руками. — Ну, значит, пойду другой экипаж искать!
Я сделал вид, что ухожу. Мужик же махал себе руками да кружил у подъезда, дабы не замерзнуть.
Свернув в переулок, я на самом деле продолжил наблюдение за окнами канцелярии…
Почти все окна были глухи и чёрны, как и должно быть в этот час, и только одно окно на втором этаже вдруг засветилось жёлтым светом.
Я продолжал наблюдать, стараясь не двигаться лишний раз, чтобы не выдать себя случайным звуком. Прошло несколько минут, прежде чем в освещённом окне появился силуэт чиновника. Он держал в руках целую стопку папок и перевязанных бечёвкой дел. Их мужчина осторожно положил на стол, после зажёг второй фонарь, и комната озарилась ярче, отчего движения его стали видны отчётливее.
Чиновник принялся разбирать бумаги, и по его размеренным, хоть и усталым движениям было видно, что эта ночная работа является частью его привычного распорядка, а не чем-то исключительным. Я понял, что возница ошибся: гласный пришёл сюда надолго и спешить не собирается.
Постепенно начали проступать детали, которые меняли всё. Мужчина не просто читал бумаги, как это делал бы любой служащий, задержавшийся после службы. Нет, он вскрывал печати, аккуратно разрезал шнуры, доставал ведомости и делал, видимо, пометки карандашом на полях.
Время от времени он откладывал одни документы в сторону, а другие складывал в новую стопку. Это уже была не работа с архивом, а самое настоящее вмешательство в него.
Я невольно задержал дыхание, наблюдая, как он