Марсель Пруст. Смесь - Ролан Барт

Эта карикатура, объединяющая в одном лице два крайне антипатичных общественных положения и радикально опрокидывающая видимость и ее противоположность, часто встречается в романе «В поисках утраченного времени». Вот несколько примеров, выписанных по мере чтения из первых томов: 1° два кузена Германта, наиболее жизнерадостный на самом деле самый высокомерный (герцог), а наиболее холодный – самый простой и доступный (принц); 2° Одетта Сванн, по мнению ее окружения, женщина выдающаяся, у Вердюренов считается дурочкой; 3° г-на де Норпуа, нагонявшего на родителей Рассказчика робость своими напыщенными разговорами и убедившего их, что их сын полностью лишен таланта, одним словом уничтожает Берготт («это же старый дуралей»); 4° тому же Норпуа, аристократу и монархисту, дают дипломатические поручения необычайной трудности министры-радикалы, «которые не приняли бы на службу реакционера, даже если бы он был простым буржуа, а уж прошлое г-на де Норпуа, его связи и образ мыслей должны были, казалось, тем более внушать им подозрения»; 5° Сванн и Одетта предупредительны с Рассказчиком, однако в свое время Сванн даже не снизошел до того, чтобы ответить на «такое убедительное, такое подробное» письмо, которое тот ему написал; привратник Сваннов превращается в «благосклонную Эвмениду»; 6° г-н Вердюрен упоминает о Котаре по-разному: если он предполагает, что собеседник мало знает профессора, Вердюрен превозносит его до небес, но если Котар достаточно известен его собеседнику, Вердюрен ведет себя совсем по-другому и, когда речь заходит о медицинском гении доктора, изображает из себя простачка; 7° Рассказчик прочел где-то, что потение вредно для почек, но вот он встречает доктора Э., и тот объявляет: «Преимущество знойных дней в том, что люди обильно потеют, а это полезно для почек». И так далее.

Подобные записи так часто попадаются и с таким постоянством относятся к самым разным индивидуумам, предметам, ситуациям, что мы вправе отметить присутствие отдельной формы дискурса, притом что одержимость Пруста этой формой представляет для нас загадку. По крайней мере, предварительно назовем эту форму инверсией и запланируем (хотя не можем взяться за эту задачу уже сегодня) составить перечень ее примеров, проанализировать способы ее выражения, побудительную причину, вызывающую ее появление, а также определить место ее столь заметного распространения на самых разных уровнях «Поисков». Таким образом, мы сформулируем «замысел исследования», никоим образом не питая, впрочем, ни малейшего позитивистского помысла: «В поисках утраченного времени» – одна из тех великих космогоний, какие создавались преимущественно в XIX веке (Бальзак, Вагнер, Диккенс, Золя); их узаконенный исторический характер отличается тем, что эти пространства (галактики) открыты для бесконечного исследования; поэтому любой критический труд оказывается бесконечно далек от какой бы то ни было иллюзии «результата» и приближается к простому производству дополнительного письма, причем опорный текст (роман Пруста) будет не более чем текстом, предваряющим наше исследование.

Итак, вот две личности в одном и том же теле: с одной стороны, хозяйка борделя, с другой – княгиня Щербатофф, фрейлина великой княгини Евдоксии. Есть искушение усмотреть в этих очертаниях банальное взаимодействие видимости и правды: русская княгиня, украшение салона Вердюренов, – не более чем поразительно вульгарная женщина. Такая интерпретация была бы чисто моралистической (недаром синтаксическая конструкция «не более чем» постоянно встречается, к примеру, у моралиста Ларошфуко): мы можем (что нередко и предпринималось) признать в произведении Пруста алетический проект, усилие, направленное на расшифровку, сущностное исследование, первым шагом которого было бы освободить истинную человеческую природу от видимостей противоположного толка, примешивающих к этой истинности тщеславие, светскость, снобизм. Однако, сводя прустовскую инверсию к простой редукции, мы жертвуем расцветом формы и рискуем упустить текст. И вот в чем состоит этот расцвет (мы говорим о правде дискурса, а не правде проекта): это темпоральность или, точнее, воздействие времени; два противоречащих друг другу термина разделяют время и приключение: хозяйку борделя и русскую гранд-даму идентифицирует в буквальном смысле не один и тот же Рассказчик: этих двоих разделяют два поезда. Апогей: инверсия строится согласно какой-нибудь точной фигуре, как если бы какой-нибудь бог – или рок – насмешливо руководил путем, следуя которым княгиня совпадет со своей полной противоположностью, созданной по законам геометрии; это словно одна из тех загадок, которые Пруст, кстати, обожал: что такое апогей для хозяйки борделя? Быть фрейлиной великой княгини Евдоксии – и наоборот. Неожиданность: опрокидывание видимостей – не будем больше говорить, что это опрокидывание видимости и истины, – всегда доставляет Рассказчику восхитительное удивление: в этом сущность неожиданности (мы еще к этому вернемся), а не сущность правды, истинное ликование, такое полное, такое чистое, такое радостное (это доказано успехом высказывания), что данный вид инверсии явно может исходить только от эротичности дискурса, словно очертания перевертывания проступают в тот самый миг, когда Пруст получает эротическое наслаждение от письма: это выхваченные то тут, то там из великого континуума исканий высшие точки наслаждения рассказом и языком.

Когда наслаждение найдено, субъект только и делает, что без конца его повторяет. Инверсия как форма заполняет всю структуру «Поисков». Ею открывается даже само повествование: первая сцена, которая, начинаясь Сванном, положит начало всему роману, строится на переключении отчаяния (из-за того, что мальчик должен уснуть без материнского поцелуя) на радость (из-за того, что он проведет с матерью целую ночь); именно сюда вписаны характерные черты прустовской инверсии: не только мать, в конце концов (темпоральность) придет поцеловать сына, чего никак нельзя было ожидать (неожиданность), но даже (апогей) из самого мрачного отчаяния родится самая ослепительная радость, суровый отец внезапно превратится в отца великодушного («…вот и скажи Франсуазе, чтобы постелила тебе на большой кровати, и поспи сегодня у него»). Такое опрокидывание не ограничено тысячей второстепенных описаний (несколько таких описаний мы привели в качестве примеров); оно структурирует даже становление главных персонажей, подчиненных неизменным взлетам и падениям: с вершины аристократического величия Шарлюс в салоне Вердюренов падает до положения мелкого буржуа; Сванн, сотрапезник знатнейших принцев, для двоюродных бабушек рассказчика – нелепый деклассированный тип; кокотка Одетта становится г-жой Сванн; г-жа Вердюрен в конце концов превращается в принцессу Германтскую и т. д.

Постоянные перестановки оживляют и сотрясают социальную игру (роман Пруста гораздо социологичнее, чем принято считать: в нем с точностью описывается грамматика повышения роли человека в обществе, легкости перехода из класса в класс); в сущности, светскость определяется через форму, иначе говоря, через опрокидывание ситуаций, мнений, ценностей, чувств, манеры говорить.

В этом отношении образцом (но не обязательно основополагающим) может послужить сексуальная инверсия, поскольку она позволяет увидеть в одном теле совмещение двух абсолютных противоположностей, Мужчины и Женщины (мы знаем, что эти противоположности Пруст распознает не символически, а биологически: это, разумеется, характерная черта