Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Ленинград-то он любит. Да и страну любит, чтобы не говорил. Но знаешь, это такая вот любовь-ненависть…

— Как это?

— Ненависть от любви, Норка, это когда объект любви несовершенен. И этот факт, знаешь, раздражает, это дико, невыносимо.

— Мне кажется, ты сейчас немного о себе. И твоем отношении к Осе.

Растерялась, но лишь на мгновенье:

— Нет-нет. Я об Иосифе, — сказала, стараясь быть твердой в голосе. — О его ненависти к стране. Вот ненавидишь ты свою землю — и тут на горизонте появляется что-то зыбкое, неясное, не понимаемое тобой, но на вид прекрасное: некий чужой край. Это как мираж! И ты сразу за него хватаешься. Кажется — ну вот же оно! Когда что-то ненавидишь, так важно иметь идеал, который можно сопоставить с объектом ненависти. Пусть далекий и зыбкий, но который должен убеждать — твоя ненависть имеет обоснование. Вот для Иосифа таким идеалом стала Америка. Не зная ее совершенно, он вдруг решил, что тот Новый Свет — маяк для немытой России.

Новый год, устроенный Норкой, мог быть лучшим за последние годы, однако, хозяйка же и умудрилась испортить его окончание. Марина уже одевалась в прихожей, наворачивала на себя, как броню, зимние одежды, чувствуя, как обволакивает ее благостная жара от одеяний. И думала об одном, как выйдет на воздух, как накинется на нее первый мороз года, а ей будет все нипочем под своей-то броней…

Подруга все оглядывала ее — тем странным взглядом, из которого еще не выветрился пепел сожаления:

— А ведь печалишься о прошлом. Я права?

— О каком еще прошлом?

— Я о дачке. О Бобышеве твоем… Не измени ты тогда Оське, кто знает, как бы сложилось.

Помедлив, втягиваться ли в разговор на грани, все же ответила:

— Где-то жалею. Но могу объяснить…

— Давай!

— Бывает, девушка идет на танцы с другим, чтобы заставить ревновать своего парня. Вот и у меня такое было, почти. Но мне не столько нужно было, чтобы ревновал, сколько — чтобы писал. Поэт пишет только в этом вот взбудоражено-влюбленном состоянии. В ту пору для меня это было важно. И его жизненная цель для меня была выше всей этой вашей любовно-мещанской моркови. Важно лишь — чтобы творил. Чтобы состоялся. Потому что я любила его тогда. Потому-то у нас — не только танцы. Потому-то я и легла с Митей. Понимаешь?

— Нет, — почти вскричала Норка, — вот этого я и не понимаю! Совсем не понимаю!

— Значит и не поймешь.

— И я ведь не монахиня. Блудила! Но даже для меня это слишком!

И словно остатки хмеля ударили в голову, Марина выпалила с яростью:

— Отдалась Бобышеву, оскандалена, проклята… Но так ли велика моя жертва? Да я б отдалась и целому полку — лишь бы Ося взлетел!

Элеонора остолбенела. Не ожидая ответа, не до конца застегнув пуговицы, последняя ее гостья выскочила за дверь.

После Марина не раз вспоминала тот разговор. И была даже благодарна Норке за ее ночные вопросы. «Где-то жалею», — отвечала смиренно, и все же то была не она, не Басманова дней сегодняшних. Скорее, то вещала Марина прошлых эпох. Девица, что смирялась с нищетой коммунального бытия, жаждала родить Иосифу сына, что готовилась, наконец, отдать себя, как рабыню, в лоно семейной жизни.

Вот что было ясно: в те дни она пыталась утвердиться в чужой истории. Шагнуть в чуждую, выдуманную для себя судьбу.

Так жалеет ли? Прокручивая вопросы подружки заново, оживляя свои ответы, теперь-то и понимала — каяться не в чем. Именно Норка помогла ей это понять. Та терпкая новогодняя ночь, споры под утро в каком-то смысле освободили, помогли утвердиться в мысли: у нее не должно быть жалости за прошлое — ни к себе, ни к Иосифу.

Окончательный разрыв с любимым пошел лишь во благо, стал толчком к переосмыслению их затянувшейся драмы. Именно с того дня, пусть не сразу, по капле просачивалось и оседало в ее голове понимание своей правоты в той склизкой дачной истории (и страшно, страшно было поначалу это признавать). Истории, за которую бывала не раз казнена: Осей, его улюлюкающим окружением и даже самой собой. И ведь дело не в Бродском, — прости, Ося, дело совсем не в тебе. Она вечно подстраивалась — под Осю ли, под общественную ли мораль. Но теперь возвращалась к себе самой. Пусть и к диковатым, но собственным мыслям. Дневникам — лучшим и временами единственным друзьям. К тем ненадежным идеалам — но все же идеалам! — из юности: если и хранить пресловутую верность — прости, Ося, еще раз — то только им. «Быть или казаться». Как и в молодости понимала теперь ясность ответа: конечно же, только быть.

Преступила человеческую мораль, но осталась верна себе: вот что было важно, вот как теперь это понимала.

А раз так, нужно ли казнить себя за проступок? И проступок ли это был, когда шагнула в шальную ночь, увлекая Бобышева за собой?

2.

Та новогодняя ночь втянула Марину в дикую зиму, перешедшую в тягостный март: грядущий исход Иосифа за границу обсуждали уже вовсю. Неубедительные поначалу январские слухи переросли к весне в категоричное утверждение: да, уезжает. Да, говорили, сейчас он с американкой — ошеломительно красивая, зовут Кэрол, и, кажется, действительно в него влюблена. Добавляли почтительным шепотком: девица — дочь дипломата, брак — дело почти решенное.

Но потом наступил благостный, светлый апрель: разговоры об отъезде вдруг прекратились. И, кажется, появилась даже надежда, что дурной сон уйдет — но в середине мая ей сообщили, как обухом по голове: да, все-таки отбывает. Да, уже решено, виза в Израиль. Нет-нет, едет один. Что с той американкой? Пожимали плечами.

На людях еще держалась, но, когда оставалась наедине с собой — было дико, все не хватало воздуха. Иосиф в последние годы ощущался как открытая рана, как ноющий нерв. Но одновременно это был и свет — скорее, отсвет догорающей свечи, — и некая грусть о несбывшемся. И даже какие-то нелепые надежды, которые подошли бы больше девчонке-школьнице, но не матери за тридцать. Давно уже не вместе, и нет никакой надежды, что будут, но все же, все же — оставались мечты, в которых видела, продолжала упрямо видеть его нервную тень подле себя.

И вдруг — отъезд.

Кажется, в один-то из тех майских дней и возникла в голове четкая, ясная мысль: ей следует приступить к письму. Это будет послание, в котором попробует объясниться с Иосифом. Даст ответ на вопросы, которыми тот