Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

душе, от которой не успели избавиться — над отношениями все нависала тень той «дачки» с Финского залива. Но ведь была еще и неутоленная, яростная тяга друг к другу. Все изменилось к лучшему, когда удалось съехаться. Совместное проживание предложил Ося, жилплощадь нашла она. С Эдиком ее познакомил отец: молодой художник промышлял оформлением спектаклей, а обитал в коммунальной квартире, в которой у него было две бедно обставленные комнаты. Зато со своей собственной кухней и даже своего рода прихожей — это была, как он выражался, «квартирка в квартире». Вторую из комнат Эдуард и отдал им под съем. Когда же отлучался — а делал он это часто, умудряясь получать заказы на оформление спектаклей по всему Союзу — в их распоряжение отходила и вся его жилплощадь. Иосиф шутил, что пошел на «коммунальное повышение»: вместо родовых «полутора комнат» у него теперь было целых две. Гостей любил встречать фразой, что их комнатка «оказала бы честь и спартанцам» — в ней прописались седая тахта, стол, часто занимаемый печатной машинкой, да пара табуреток. Был, наконец, самодельный шкаф для одежды и тумбочка с электроплиткой — готовили отдельно.

Повлияло ли на то совместное проживание, но в какой-то момент тени прошлого словно бы отступили, он стал совсем родным. У нее даже появилась привычка рассеяно трогать Иосифа во время разговора, как бы подтверждая право собственности на него — особенно на людях. Ладилось и в быту: его энергия не только наполняла коммунальные комнатки, но и словно бы освещала их: и рыжина волос, как лампочка. Еще не отошедший от Норенской, хвастал крестьянскими ухватками: «Я, Марина, могу и печь разжечь. Думаешь, не справлюсь с электроплиткой?» Мог и справлялся: чинил, когда ломалась, собственноручно, слегка играя на публику, одиноко представленную Мариной, при помощи лишь отвертки и плоскогубцев.

Да, любовалась им тогда. Любовалась издали, любовалась вблизи. В новых страницах совместной, почти семейной жизни дышалось легко — вот только чтобы обрести ту легкость, пришлось отречься от себя самой. От юности, от того глупого девичьего поступка, так ранившего Осю и так изрезавшего ее саму. Да и Митю, оглушенного, опустошенного, невольно влезшего в драму двоих, забывать не стоило. С ужасом вспоминала свое падение — в каком же романтическом плену пребывала тогда девица! Каким горьким туманом забивала себе голову!

Кровь прилила к лицу — вспомнилась вдруг не к месту их первая ночь, проведенная в комнатках. И вновь то странное ощущение земли, в которую по весне вторгается плуг — Иосиф по-мужицки хватал ее за шею, вминал голову в подушку, бороздил плоть толчками. Чувствовала себя постыдной девкой, еще давеча пребывавшей под другим: о, эта сладкая, дурная хмарь — лежать под одним, вспоминать иного, — и, кажется, то же самое чувствовал Ося. Он яростно вдавливал в нее свою плоть, словно бы стремясь укрепиться в ней окончательно, бесповоротно, победно. Словно бы стремясь выдавить из нее тени, дух, следы иных тел, посещавших ее — до него и после. Он входил в нее так, словно искал ответ на вопросы, заданные себе же самому. Здесь ли она, со мной ли? Да, она здесь. Входил словно бы с печатью боли на лице, проникая глубоко — да, милая, ты не мираж. Здесь! Со мной, со мной. Взмокшая, она приникала к нему, словно прося защиты от этого допроса, он же ускорял движение, и готовые к нежности ее слова бессильно растекались в стон. Она прижималась к нему плотней, обтекала ногами, сливалась с ним в одно, старалась заглянуть в глаза. И казалось ей, казалось, что в финале ночной поэмы — ведь всегда есть финал — ее, Марины, образ возникал в голове Иосифа яркой, утвердительной, безусловной вспышкой понимания: да, она здесь.

Отключился он быстро. Марина же оставалась без сна в той долгой влажной женской минуте, что бывает после мгновений любви. Лежала на узкой своей половине той тахты: зря ругала, совсем не скрипуча. И, как оказалось, на ней особенно хорошо сливаться двоим. Лежала, пыталась представить совместное будущее, и в голове неотвязно вертелась мысль — она старше его. Старше на целых на два года — это пропасть.

В конце концов, она не просто дала ему шанс. Вспоминала светлую, как из детского сна, улицу, на которой и приняла окончательное решение: их отношения должны стать чем-то бо́льшим, чем запутанная любовная драма двоих. Широкий дорожный проезд с редкими машинами, белые дома, желтые от солнца тротуары. Вот прошла стайка монахов в темных одеждах, они оживленно рассматривали прохожих, но ни один не посмотрел в ее сторону. А вот ее взгляд выхватил девушку на тротуаре — та катила перед собой коляску и была беременна другим.

Когда шла мимо церкви, перед раскрытыми воротами заметила двоих: девочка лет семи учила мелкого. Пухлой щепотью перекрестясь, нарочито медленно, она строго взглядывала на младшего: повтори! Рыжеволосый мальчик, косясь на сестру, неуверенно водил ручонкой по телу — ошибаясь в молитвенных жестах, делая, конечно же, все неправильно.

Марина смотрела на них, улыбаясь, и вдруг стало ясно, что следовало сделать. Присела на корточки рядом с детьми:

— Как зовут тебя, милый?

Малыш насупился, за него отвечала сестра:

— Андрей!

Лицо Марины озарила улыбка:

— Ну конечно… конечно же, Андрей. Славное имя!

Невидимый звонарь ударил в колокол, дети сорвались, побежали по улице наперегонки — и где-то там, вдали, широко раскрыв руки, ловила их счастливая мать. И поймала, крепко прижала к себе младшего. Запомнилось, как мягко, с наслаждением улыбаясь, она смотрела на свое дитя. На лице читалась благость, законченность образа, что придает женщине простое наличие ребенка. Марина жадным взглядом смотрела на семейство, все не могла оторваться, а в голове стучало: «Мальчик. Ну разумеется. У нас должен быть мальчик!»

Вспоминала, разумеется, и Ахматову. Ах, как же сладок был когда-то для нее, девицы, яд ее речей! Но следует признать: на решение завести ребенка в какой-то степени повлияла их последняя встреча. Год 1966. Перед дверью стояла девушка, высокая, красивая, в зеленом пальто. Узнала сразу: помощница Ахматовой.

— Нам нужно поговорить.

Подумав, вышла на лестничную площадку. На этаже они были одни.

— Я от Анны Андреевны.

— Да, я вас помню.

— Она хочет вас видеть.

И было ощущение, что визитерша намерена добавить к своим словам что-то еще, важное, но не решается — в подъезде так неуютно, и слова так гулко отскакивают от стен.

— Но я не желаю.

Девица глядела на нее будто с сочувствием. Наконец произнесла:

— Она тяжело больна.

Марина растерялась. Смотрела перед