Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков
Иосиф глядел на нее, обрадованный и уничтоженный одновременно: обрадованной обещанием вернуться. И уничтоженный необходимостью вот так просто их отпустить. Так ликовать ли ему сейчас?
Дальше шли уже вдвоем. Шли молча, но Бобышев, уязвленный неожиданно возникшей интригой, все взглядывал на Марину, словно надеясь, что последуют объяснения. Что она ему сказала? Чего такого наобещала, что Джозеф сразу отстал?
У края леса Бобышев оглянулся — Иосиф стоял недвижно, не отпуская их хотя бы и взглядом. Не зная, как еще уязвить бывшего друга, Дмитрий ускорил шаг, догнал девушку, и после короткой борьбы отнял у нее чемодан. Больше не оглядывался, но чувствовал, как Иосиф с бессильной злобой смотрит вслед — на соперника, уводящего в темный лес его женщину, на черного человека, несущего ее вещи.
Марина же не оглянулась ни разу — словно и не было в эти дни никакой Норенской. Боевой задор прошел, хотелось просто реветь. Господи, зачем только приехала? И зачем следом явился Митя? Это так все усложнило! Раскисшая дорога хлюпала под ногами, и казалось, что не столько шли к Коноше, сколько черное пятно станции, превратившись в воронку, засасывала их в неизведанное, пугающее будущее. Формула ее любви из трех переменных, окончательно запутавшись в цифрах, превратилась в неразрешимое уравнение.
По хлипкому мостику переходили ручей, Митя замешкался, поотстал, раздраженно подумала, — ну и пусть. Захотелось и самой потеряться в этих темных лесах, сгинуть окончательно, скрыться с глаз людских в долгое, терпкое, молчаливое уединение… А не купить ли избушку, где-нибудь в таких же дремучих чащах? Тогда-то ее точно никто не найдет — ни Ося, ни Митя, ни их многоликое окружение, всегда мнящее себя правым.
Митя? Вдруг поняла, что слишком долго идет одна, оглянулась, ища глазами попутчика.
Дмитрий стоял на мостике, нащупывая в кармане тяжесть токарного зубца, взятого в дорогу: что ж, больше не нужен. Где-то глубоко возникло чувство вины, которую, впрочем, покрыл поспешной внутренней ухмылкой: ну не мог заявиться в деревню без «гостинца»! Нет, не мог. Вон у Джозефа какой топор на стене обитал. Дома, не в сенях! Взвесив напоследок сгусток металла, с облегчением его зашвырнул — далеко, в мягкие лапы пробуждающегося к весне ручья. Было чувство, что вот сейчас-то, этим броском, он и прощается с Иосифом по-настоящему. До приезда в Норенскую еще допускал, что когда-нибудь помирятся. Не очень-то верил — но допускал. А как увидел их вдвоем, у грузовика, что-то оборвалось — стало ясно, что не помириться им никогда. Их некогда шутливое поэтическое соперничество превратилось с этого момента в вечную вражду.
Оставалось только понять, что делать с дважды изменницей — и хотелось знать, что предпримет сама Марина.
Заметил, что девушка стоит на дороге, ждет.
Спустился с мостков. Казалось, ха-ха, все его рубиконы давно позади, но вот перешел еще один — приблизился к ней нарочито неспешно.
— Что это было? — спросила с тревогой.
Бобышев взглянул вопросительно.
— Ты бросил в ручей, я видела.
— Так, пустяки.
— Митя! — как-то сразу все осознав, укоризненно воскликнула она. Резко развернулась к станции, резко встала через несколько шагов:
— Ты меня поражаешь!
— Я, значит, поражаю? Я — тебя? Значит, вот так?
В груди взмыла ярость, зарокотала, заурчала — непонятный, чуждый гул, испугавший даже его самого. Почему-то обрадовавшись, Марина взглянула на него с надеждой — но тут же стало понятно, что смотрит скорее за его плечо. Оглянулся — уж не Иосиф ли? — но нет, нет: то, что так глупо принял за клокочущую в груди ярость, было гулом мотора нагоняющей попутки.
Грузовик, завидев людей, уже готовился к остановке — но Митя, как пьяный, излишне махая руками, все же выскочил на середину дороги: резко тормознув, шофер высунул голову в окошко, покрыл их матом.
Пассажирское место в кабинке было занято и здесь, полезли в кузов. Сев по разным бортам, ехали молча, из горького пункта А в неизвестно какой пункт Б. До Коноши оставалось километров двадцать, машину мотало на раскисшей дороге. Марина крепко и задумчиво держалась за борт, другой все цепляясь за полупустой чемоданчик, держа его у груди, словно пытаясь от кого-то защититься. Митя же раз за разом пытался встать, подняться, как сбитый с ног, но упорный боец — однако, машину бросало на кочках, и он вновь оседал у своего борта.
На спокойном участке дороге все же удалось утвердиться на ногах. Зачем-то сняв шапку, держа ее в сжатом кулаке, он вглядывался вдаль, — подставляя лицо местным ледяным ветрам, зажимая губами смутную тень улыбки.
Смотрела на него украдкой, удивленно. О чем сейчас думает, чему улыбается?
Словно силясь сбросить с плеч ужас настоящего, он вспоминал недавнее прошлое. Самые последние дни. Вспоминал, как ехал в Норенскую, и тело порой пронзало благостной молнией надежды — а вдруг? Ну а вдруг Марина не там? Глупо на это надеяться, но все же? О, как прекрасно бывает оказаться в подозрениях неправым! И встретил бы он тогда здесь Иосифа в его нелепо-опереточном колхозном прикиде, одинокого, несчастного. И тот, наверное, удивился бы: что делает здесь Деметр? И стояли бы они друг против друга, перекидываясь осторожными взглядами…
И тогда, может, он бы и попросил прощения — ведь иначе зачем приехал? Требовалось объяснение. Смешить, а точнее радовать бывшего друга историей пропавшей Марины он бы точно не стал. Может быть даже Джозеф, как встарь, пригласил бы в свое жилье… И возможно, удалось бы тогда сломать тот крепкий лед, стоя на котором, в год 1964-й, он поцеловал его женщину… Лед, который не растаял по весне, а лишь разросся, превратился в ледяную гору, которая разъединила, развела друзей навсегда.
Но нет, нет. Машину повело на ухабе, улыбка слетела с уст, Бобышев крепче оперся о покатую жесть метала. Нечего и мечтать — этот лед не сломать никогда.
Иосиф не простил бы его и не простит. А он не стал бы просить прощения — и не будет.
Но в своих мечтах, пока ехал сюда, ему было бы достаточно и самого малого — узреть божественное отсутствие Марины в его чертогах. Успокаиваясь, понимать, что бегство Марины к Иосифу — лишь мираж, плод его воспаленного воображения.
Но Марина оказалась там. Там.
Точнее, здесь.
Ах, этот горький миг, когда ты видишь свою — или его — женщину вместе с ним! Натешились друг дружкой, улыбаются, и грузовичок стоит на парах, готовый отвести изменницу обратно — к нему, рогоносцу.
Интересно, рассказала бы? Или попыталась бы скрыть?
Обернулся на девушку —