Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков
А вот и топор на стене, ощерился по-чеховски лезвием: но, видно, так принято в деревнях.
Было ощущение, что хозяин пытался прибраться в своем жилище — не сильно помогло. Так хорошо знакомая ей по Ленинграду печать литературного бардака царила и здесь. Мешанина опрокинутых книг, оставленных черновиков, потерявшихся, забывших себя в самых неожиданных местах предметов. Несколько картонных коробок вдоль стен на полу, с разноцветными кишками всяких всячин. Ближняя к столу завалена доверху красно-белыми блоками американских сигарет. Над письменным столом репродукция Джотто, проткнутая ржавой железной кнопкой; вспомнилась фраза из письма: «…и эта картинка, с вопящими прямо мне в ухо младенцами». В поэтическую небрежность жилища, в хаос, который так органично смотрелся в его ленинградской комнатушке с лепниной, чуждо вторгался деревенский пейзаж с раздвоившемся за окном деревом.
Марина прошлась по избе, шагами заполняя возникшие паузы. Как странно, почти невероятно, что снова вдвоем в какой-то комнатке. И вновь смотрит жадно, почти требовательно — но и с боязнью отказа… Искала фразы, перебить трудное молчание первых минут, неважно какие:
— Окна… целых шесть. Везет же кому-то!
— Да. И знаешь — как ни глянешь, в каждом какая-то живность — козы, коровы, — подумав, желчно добавил, — да и просто местная колхозня.
С вежливым любопытством пустила взгляд по голым стенам. Бревенчатые стены заклеены газетами разного оттенка желтизны — по бодрым заголовкам можно было бы изучать историю партийных съездов страны. Невольно зафиксировала взгляд на одном: «Решения XII съезда партии — в жизнь!» Она вот тоже, кажется, приняла решение. Сложное. Удастся ли претворить?
— Скромно, плохо живу, да? — почти с ликующей интонацией спросил он.
Вдруг поняла: не просто гордится деревенским бытованием, но и наслаждается им. Наслаждается нарочитой простотой своего существования, этой почти оглушительной для каждого городского близостью к земле. Понимала и другое — в небрежном порядке вещей комнатушки все же угадывался свой расчет. Игра тайных знаков, поманить взгляд прибывшей. Вот пишущая машинка выставлена по центру стола и зазывает вложенный в нее листок. Что ж, подошла — страница чиста, но в правом верхнем углу впечатано посвящение — М. Б. Ведь знал, не пройдет мимо. Оглянулась на Иосифа, но комментировать не стала.
— Знаешь, в окнах этой избы есть своя метафизика, — сказал Иосиф. — Бывает, лежишь на топчане с книжкой вдруг замечаешь… В четырех светит солнце, а в двух других — проливной дождь.
С тех минут, что она появилась в избе, Бродский пытался все сократить дистанцию меж ними, и вот приблизился вновь.
— Полагаю, это невозможно…
— И я так думал! И я так думал! — смотрел цепко и жадно, ощупывая взглядом. Оказался еще ближе, повторил, замедляя слова:
— И я так думал…
Сжал, наконец, за плечи, как когда-то.
— Один юный, и знаешь, почти незнакомый уже поэт, как-то написал: «Я обнял эти плечи, и взглянул…»
— Но и девочки той не существует, Иосиф. Завела ее судьба в одну странную заводь, да и провалилась та девица, ушла под лед…
— Это ничего, ничего, — торопливо сказал он. — Мы все начнем заново.
— Нет-нет, Иосиф. Не все так просто.
Вослед чуть не вылетела простая фраза: «Мы должны проститься. По-человечески. Потому и приехала». Но вырвалась, отошла к чемодану. Сказала с преувеличенным весельем:
— А знаешь, что? Давай-ка поедим. Я тут снеди тебе навезла!
Так бывает в поезде: когда теряешься перед пространствами, что нанизываются, в движении, на твой состав, нет ничего лучше простых отвлекающих маневров — вроде захода на ту же еду. Первым делом, впрочем, вынула из поклажи радиоприемник, оставленный ей когда-то Иосифом:
— Узнаешь? Возвращаю.
Следом появился сверток с подсвечниками, и еще один — со свечами:
— Подарок, держи… Как просил.
Подумала — если б не попросил, то и не привезла бы. Свечи — ни за что. Наблюдала беспокойным взглядом, как Иосиф, развернув на топчане бумагу, достает подсвечник и вот уже прилаживает к нему парафин. Вспомнилась та мерзлая и мерзкая новогодняя заводь. К лицу, заливая белым, поднялась дурнота — заметил даже Иосиф.
Не до еды. Опережая вопрос, предложила:
— Покажешь деревню?
Выскочила на воздух, одеваясь почти на ходу, сбежала со ступенек — спасаясь от тягостной неопределенности, повисшей в воздухе. Поджидая Иосифа, скосила взгляд на хозяйскую половину — и казалось, что оттуда следили в ответ. Вышел Иосиф, с какой-то обыденностью похлопал себя по карманам ватника — не забыл ли спички? деньги? — словно собрался в магазин. За околицей свернули налево — в окнах тут же возникло наблюдающее лицо. Марина недовольно обернулась, но лицо не исчезло, напротив, рядом появилось еще одно, мужское, с бородой. Видимо, те самые Пестеревы, о которых Бродский упоминал в письмах.
Шли по кромке дороги. Слаженно, не сговариваясь, продвигались вдоль домов, и оказались вдруг там, откуда и началась история поездки — у здания с надписью «Почта». Иосиф оживился:
— Вон, окошко, видишь?
Покосившееся строение, темные, безлюдные окна. Вероятно, время обеда: замок на двери.
— Смотри, — сказал Иосиф, — вот стоит в том окошке рыжеволосый поэт, трубка у уха, и объясняется со своей девушкой. Он любит ее, черт, любит.
Трудно ответила, нельзя было здесь молчать:
— Да, Иосиф. Вижу.
— А после выходишь счастливый… Бывает, даже поругался — а все равно счастливый только оттого, что слышал, как звенит ее голос в проводах. И тогда любишь, решительно любишь все вокруг. Эту забытую Богом деревеньку. Поля. Даже ворон, рассевшихся на телеграфных столбах, и сами эти мачты с проводами, потому что не будь их — не было бы и ее голоса.
Взглянул в вышину:
— Да вот же они, все еще сидят.
В выси почти недвижна группа черных комочков. Десяток на проводах, еще одна — на фарфоровой шишечке телеграфного столба. Согласно задрав головы, смотрели снизу — на ворон, на небо ли. Почувствовала, как неуверенно шевельнулась рука спутника. Следующим движением, кажется, ее обнимут. Но каркнула одна из пернатых, черным клювом, недобро, басовито. Голосовую петицию весомо поддержала другая, а следом возмущенно загалдели и остальные.
Иосиф раздраженно махнул рукой — птицы, как дрессированные, сорвались в воздух, унося свой гвалт в горизонт.
Вечером по настоянию Иосифа зажгли привезенные свечи. «Здесь никто их не жжет. Дорого им. Хочу, как в городе!» Марина выложила на стол брынзу, колбасу. Поразмышляв, добавила бутылку «Столичной». Иосиф, рассеянно думая о своем, — банку солений от Пестеревых, пачку сигарет, и еще одну емкость с сорокоградусной. Спохватившись, что будет чересчур, вторую убрал.