Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

У письменного стола, стараясь быть небрежным в голосе, сказал:

— Соорудил тут кое-что…

— Новое?

Вынул из-под машинки кипу листков, потряс ими в воздухе.

— Почитаешь, да?

Нахлынула вдруг растерянность:

— Я… Нет, милый. Потом.

Впервые за долгое время сказала «милый» — вырвалось непроизвольно и словно компенсация за ночной отказ. Наверное, отметил это и он — у поэтов чуткий слух, — но на лице не дрогнул и мускул.

Иосиф коротко кивнул. Почти скомкал листы. Небрежно швырнул их мимо письменного стола — в картонную коробку, сиротливо ютящуюся подле ножки стола, и казавшейся Марине корзиной для бумаг. Пояснил:

— Мой деревенский архив.

В окне рыжей чертой промелькнула его шевелюра. Смотрела, как Иосиф удаляется по улице, широким незнакомым шагом, будто загребая ногами — совсем как колхозный мужик. Была уверена: чувствует ее взгляд. Чувствует, но не обернется с улыбкой, не помашет, все еще тая мужскую обиду.

И только исчез из поля зрения — кинулась к той коробке с «деревенским архивом». Когда предложил почитать, действительно растерялась. Конечно, ей важно. Однако, терпеть не могла, когда Иосиф сует в руки рукопись, а сам стоит рядом. Ждет в нервном, выразительном молчании, пока не прочтет, пока не даст оценки. Нет-нет. Обращаться к его стихам Марина могла только так: в одиночестве, медленно перебирая и откладывая исчерканные или отпечатанные листки.

Коробка, как кошка, усажена на колени. Осторожно вынимала рукописи, раскладывала рядом. И казалось, просто листочки, но белая поверхность как ширма, за которой вот-вот зазвучит его голос. Не торопясь, оглядывала страницы, взгляд цеплялся за летящую строку, и листок в руках замирал — вбирала строфу за строфой. И белая плоть бумаги подрагивала от дыхания, и падала та незримая ширма, а следом, монотонно раскачиваясь на гласных, действительно начинал звучать голос Иосифа…

Когда в комнате по-настоящему возник его голос — но другой, будничный — даже вздрогнула. Бродский, возвращенный с полей, стоял уже у порога. Повторил:

— Все-таки читаешь?

Она смутилась:

— Извини, нет, просто…

А нужно ли, собственно, оправдываться?

— Ну, в общем, да, зачиталась.

— Анекдот, вот, слушай: возвращается поэт из командировки, и застает жену в постели… С его же собственными стишками.

— Ну во-первых, я тебе не жена, а во-вторых, не смешно.

Вышло резковато, но явно пропустил мимо ушей, жадно спросил:

— И как стишата?

Всегда смущало это его настойчивое требование высказаться, причем сделать это немедленно, сейчас, пока не отзвучала последняя строка. Привыкшая к предварительному осмыслению, всегда здесь терялась. Ощущения от его поэзии и так-то выразить было непросто, но после призыва к комментарию слова пропадали и вовсе.

— Думаю, это очень хорошие стихи, Иосиф.

— И все?

Нет, это было не все — бурлила какая-то сложная, в несколько фраз, мысль. Что-то важное, уже почти готовое вырваться из глубин, — она аккуратно сложила листки рукописи стопочкой, выровняла руками. Начала осторожно:

— Понимаешь, раньше, твои стихи… Ты был словно великолепный жонглер!

Лицо его, кажется, скривилось. Поспешно ускорилась:

— Нет-нет, не обижайся, это было всегда прекрасное ощущение. Вот ты стоишь в освещенном круге, и я вижу твои руки, но вместо шариков ты жонглируешь словами, их тысячи. И нет слов описать твое мастерство, люди смотрят в восхищении, упиваются каждым твоим движением… — Взглянула на рукопись, пригладила верхний листок. — А вот теперь… что-то изменилось.

Потерялась, когда его лицо побледнело, и он достал сигаретную пачку, нервно смял ее — пустая — сделав шаг, нащупал на столе другую, закурил. Машинально следила за его руками, собираясь с мыслями. Понимала, что впервые, пожалуй, может высказаться значимо.

— Так что же изменилось? — сказал желчно, требовательно, с надеждой на похвалу, но все еще готовый к критической фразе.

— Все так же прекрасно, твое мастерство… Но теперь я вижу не только руки жонглера. Теперь я вижу его печальное лицо. И его сердце. Его истерзанное сердце… И еще. Знаешь, эти твои слова — они не падают больше вниз. Вот ты их подбросил — и они словно замирают в воздухе, остаются в вечности, как мушка в янтаре.

И повторила:

— Как мушка в янтаре…

Кивнул с сухой благодарностью, затянулся дымом, рука у лица подрагивала. Вдруг поспешно отвернул голову в сторону, тыльной стороной ладони — как делают деревенские работяги — вытер глаз, затем другой. Тогда-то и шагнула к нему, обняла. И вдруг показалось, что везла в Норенскую не тот трудный разговор, а несколько простых, важных слов:

— Прости, милый, прости за все, что сделала тебе…

Иосиф помотал головой, мол, ну что ты, просто так вышло, любимая, так вышло. Поцеловала, скорее даже, атаковала его быстрым лобызанием. Отстранилась, посмотрела на лицо, снова ринулась в атаку — быстро, точно целуя его в брови, жесткую щетину. Он на мгновенье закрыл глаза, и было в этом что-то женское, но затем перехватил инициативу, повалил ее на топчан.

Лежали утомленные, едва прикрытые. Иосиф — на спине, удовлетворенное лицо воина, опустившего свой меч. Марина — прижавшись щекой к его голой груди, будто вслушиваясь в сердце. Вдали запел женский голос, сильный и молодой.

— Поет, будто оплакивает себя, — сказал Иосиф. — Знаешь, все эти песни-страдалицы… Других ведь в деревнях и не поют.

— В хорошей песне — всегда страдание, Ося.

— Как ты сказала?

Изумился, даже приподнялся на одном локте.

— И в хорошей поэзии — тоже. Радость оглупляет строфу, а нота страдания — возвышает слово, придает ему величие.

— Да кто тебе такое сказал? Совершенно не согласен. — Задумался, и повторил, уже не так уверенно. — Не согласен.

Проглотив легкую обиду — прозвучало так, будто на свои мысли она неспособна — Марина сказала со стеснением:

— Акума.

— Ахматова — она может, да, — кивнул. — Есть в ней какая-то внутренняя темнота. — Задумчиво повторил: — Величие… — Затем взглянул на нее подозрительно:

— Так вы говорили о поэзии? Давно?

И снова прозвучало грубовато: как будто с ней нельзя было поговорить о поэзии.

— Бывало.

Задумался, вновь лег на спину, поводя под собой лопатками, устраиваясь поудобнее. Марина прошлась пальцами по его груди.

— У тебя сердце сейчас стучит… выразительно, знаешь, так постукивает.

— Постукивает — это к Лернеру, — ухмыляясь, сказал он. — Прошу не оскорблять мой кровеносный орган. У меня — большое благородное сердце ссыльного поэта… Знаешь, Мэри, что я тебе сейчас скажу?

Замер на мгновение и словно выдохнул:

— Спасибо, что приехала. Волшебные деньки…

Взглянул с восторженным, щенячьим выражением на лице, повторил:

— Деньки, Марина, просто сказочные.

Улыбалась, но некстати всплыла мысль, что после таких-то слов будет еще труднее начать тот, давно задуманный разговор.

— Водопровода нет, керосинка вместо