Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

общественную работу, наш национализм и время от времени поддерживал нас в нашей деятельности. С ними считались. Я помню свою первую встречу с доктором Иегудой Магнесом[209], который тогда, примерно в 1905 году, был самым известным раввином Америки, главным раввином синагоги «Храм Эммануэля». В своём воображении я представлял его пожилым евреем с длинной седой бородой, широкими плечами и патриархальным взглядом. Затем он вернулся с сионистского съезда, где был одним из американских делегатов. В это время в Гомеле произошёл погром, в котором был убит наш друг Каганович. На заседании нашего комитета было решено, что нам следует организовать митинг протеста против погромов в России и заодно произнести панегирик нашему павшему другу из Гомеля, который был членом отряда самообороны в борьбе с погромщиками. Было также решено, что рабби Магнес также выступит с речью вместе с «нашими товарищами по партии», и меня назначили человеком, который пригласит его выступить на массовом митинге. Я узнал его адрес и в воскресенье, в выходной, поехал к нему куда-то в Бруклин. Когда я позвонил в дверь, очень молодая женщина открыла мне дверь, и, поняв, что мне нужен доктор Магнес, попросила немного подождать. Через несколько минут ко мне подошёл молодой человек, брюнет очень симпатичной внешности, и спросил, чем он может мне помочь. Думая, что он слуга Магнеса, я сказал ему, что мне нужен доктор Магнес. Он улыбнулся и сообщил, что это он и есть. Я был в оцепенении. Он сразу же пригласил меня в свою приёмную. Когда я объяснил ему, зачем приехал, он принял приглашение. Он пообещал мне, что обязательно будет в зале в оговорённое время. Потом он поговорил со мной. Он ясно дал мне понять, что не думает ни о какой другой территории, которая могла бы занять место Израиля. Само собой разумеется, что он против Уганды. Он много рассказал мне о конгрессе, о выступлениях ключевых лидеров, о борьбе за и против Уганды. Затем он рассказал мне о моих товарищах-территориалистах, которые сражались как львы за Уганду.

— Ну, — говорит он мне, — ваши территориалисты так разошлись, настаивая, чтобы угандийский проект состоялся. Они кричали, не давали сионистам выступать против, забросали зал своими прокламациями, саботировали …

И я помню массовый митинг. Пришло много народа. Доктор Магнес приехавший одним из первых, стоял возле двери и явно не хотел садиться за стол выступающего. И действительно он простоял у входа всё время, пока говорили председатель и Гольдберг[210], после которого была его очередь выступать. Тогда он впервые занял своё место за столом оратора и произнёс красивую, сильную речь, отличавшуюся тем, что в ней в погромах обвинялось русское царское правительство, и всеми фибрами души выразил свой могучий протест против преступного кровожадного российского правительства.

В сионистских кругах были члены и даже ведущие члены — «местные евреи», но число их было очень мало, незначительно. В общем, они относились к нам, чисто европейским евреям, очень снобистски и не хотели с нами общаться. Мы были полностью изолированы от них…

Мы никогда не встречали испанских евреев. Мы о них часто слышали, нам с восхищением рассказывали, что в Нью-Йорке есть ещё евреи из Испании, чьи прадеды и прабабушки приехали сюда сотни лет назад. На данный момент они настолько американизированы, что их невозможно узнать, хотя они и набожные евреи. Многие из них были настолько ассимилированы на протяжении поколений, что сами не знали, что они произошли от евреев.

Наши восточноевропейские евреи тяжело и упорно трудились. Мы работали в угольной и табачной промышленности, на различных бумажных производствах, занимались термообработкой, мы работали котельщиками, красильщиками, наборщиками. Вся наша жизнь — жизнь рабочих, наши интересы — интересы рабочих. Люди говорят о творчестве, достижениях, профсоюзах, занятости, безработице, трудовом вопросе, анархии, социализме и забастовках. В цехе, где я работал, работало сорок человек. Мой начальник переехал в Америку двадцать лет назад, прошёл через все невзгоды того времени, времена потогонной системы и ужасных лишений, и наконец стал боссом. Несмотря на то, что он пробыл в Америке столь долгое время, он ужасно говорил по-английски. Все рабочие, за небольшим исключением, были моими земляками, и для них было большим удивлением то, что мне, Мышковскому, сыну адвоката, пришлось работать в магазине. Двое рабочих были христианами: один на самом деле был моим соотечественником, русским, а другой итальянцем. Возникает вопрос: как итальянец пришёл в магазин Гордона, где работает так много жителей Мира? Ответ: он женился на нашей девушке, чистокровной еврейке, и она устроила его работать здесь. Он и его жена не знали английского, она не знала итальянского, а он едва знал идиш, они оба не могли говорить друг с другом. Они разговаривали жестами, гримасами, подмигиваниями. Однажды в разговоре со мной о том, что ей трудно общаться с мужем, она мне пожаловалась:

— Видел такую гойскую голову? Здесь, в магазине, он целыми днями слушает идиш. Все рабочие говорят с ним на идише. Я постоянно учу его нашему языку, а он никак не может его выучить.

Зато, другой христианин, мой соотечественник, немного говорил на идише, и слушать его было одно удовольствие. Для всех идиом эквивалентами могли быть проклятия, благословения, оскорбления и грубые выражения, не хуже, чем у жулика, у которого в голове только куча мусора. Ещё у нас в магазине было два галичанина, один был оператором, а другой — нашим дизайнером, который получал самую высокую зарплату, возможно, до двадцати долларов в неделю. Он был аристократом в нашем магазине.

Я тоже был привилегированным человеком: во-первых, племянником начальника, а во-вторых, закройщиком, распределявшим работу среди девушек.

В обучении меня специальности портного принимал участие сам хозяин — мастер, модельер и настоящий закройщик. Но никаких особых успехов по специальности я не проявил. Во-первых, я не мог различать многие цвета, а во-вторых, работа не шла мне в голову. У меня были другие интересы, более важные, а работа мне мешала и меня не устраивала. Я работал за три доллара в неделю в течение трёх месяцев. После этого я получал четыре доллара, на шестом месяце — пять, а когда я уже проработал девять месяцев — получил шесть долларов. А когда в конце года начальник не дал мне прибавку в доллар, о которой я просил, я покинул насовсем моего дядю и его магазин.

На следующий день после прибытия в Нью-Йорк я присутствовал на собрании рабочих, проходившем по адресу Восточный