Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский
Самым шикарным районом был китайский городок Чайна Таун, и всё там нам казалось чудесным: его жёлтые люди, их рестораны, театры, магазины, бакалейные лавки. Нам также нравилось посещать Итальянский квартал во время итальянских праздников, видеть, как они украшают свои дома и улицы, и слушать, как итальянские оркестры играют свои замечательные национальные мелодии. Нам нравилось наблюдать, как ирландцы празднуют на улицах День святого Патрика.
В то время на улицах центра города очень мало говорили по-английски. Это была мешанина из всех языков мира. Самыми распространёнными языками в Старом городе были ирландский, идиш и итальянский. И меня очень впечатлил тот факт, что правительство Нью-Йорка часто использовало идиш для распространения своей информации, что на Деланси-стрит внизу, где ездят машины в Нью-Йорк и Бруклин, указатели тоже напечатаны на идише, хотя и со многими орфографическими ошибками.
Самыми известными еврейскими улицами для прогулок и встреч были Восточный Бродвей и Гранд-стрит.
Так называемые «интеллектуалы» встречались на Восточном Бродвее и в своей пешеходной зоне в основном говорили по-русски, поэтому улицу в шутку называли Восточно-Бродвейская «улица»[208].
Кроме того, наши лекторы любили говорить с рабочими на русском языке, который еврейские рабочие почти не понимали (не говоря уже о галицких и польских евреях). Тем временем мы, сторонники идиша, начали вести войну против русского языка еврейской общины. Мы просто подходили к русскоязычным и указывали им, что им следует лучше говорить на идише. Кроме того, мы часто выступали против русскоязычных преподавателей и просто заставляли их вести уроки на идише.
Новоприбывшее еврейское население жило в материально плохих условиях. Подавляющее большинство зарабатывало около пяти — шести долларов в неделю за десятичасовой рабочий день. Самый высококвалифицированный работник зарабатывал 15 долларов в неделю. Сильные профсоюзы всё ещё не существовали, а рабочие были порабощены. Квартиры были крайне неуютными. В те времена приходилось обогреваться самостоятельно, не было ни ванн, ни отдельных туалетов. Комнаты были маленькие, и почти у всех были квартиранты. В то время люди спали в гостиных, спальнях и даже на кухне. Было невыносимо жить в такой тесноте. Редко, очень редко, у кого-то была своя комната. За номер приходилось платить от трёх до пяти долларов в месяц, и в данных обстоятельствах это была слишком высокая цена, учитывая, что большинству из них всё ещё приходилось расплачиваться за билеты на корабль, а женатым людям приходилось отправлять «домой» в «старую страну» то, что предназначалось для их жён и детей. Большинство так и делали, не позволяя себе есть как следует.
Центр города был еврейским. Там редко можно было услышать английское слово. Редко кто читал английскую газету. Подавляющее большинство состояло из зелёных новоприбывших. Еврей, проживший в Америке десять лет, был редкостью, а евреи, прожившие здесь меньше, тоже были зелёными. Америка не имела на них никакого влияния — они по-прежнему жили своими внутренними местечковыми интересами и им было плевать на Америку — им было трудно приспосабливаться к новой жизни. И обстановка была такая, что они продолжали здесь свою местечковую жизнь. Большинство жителей там были евреями; лишь изредка там работал гой. А итальянцам и полякам, работавшим с евреями, пришлось учить идиш, потому что другого языка там не было слышно, и они не могли общаться на другом языке. Еврейские массы были почти полностью отрезаны от реального американского мира. Единственной американкой в магазине была бухгалтерша, которой при общении с рабочими тоже приходилось говорить на идише.
И почти девяноста девяти процентам всех вновь прибывших пришлось пройти период обучения, потому что другого способа выжить не было. Это правда, что большинство евреев Нью-Йорка состояло из рабочих.
Культурный уровень наших евреев был очень низким, хотя по сравнению со всеми другими иммигрантами он, должно быть, был выше. Еврей все-таки ходил в хедер и даже мог писать письма на идише. До 1905 года сюда приезжали самые низшие слои нашей нации, самые бедные дети России, Польши, Галиции, Румынии. Они были почти бескультурными. Только в 1905 году начали прибывать другие евреи с гораздо большим культурным багажом. Появились бундовцы, рабочие-сионисты, сионисты-социалисты, есть евреи с образованием, евреи с выдающимся прошлым, молодые люди с навыками и талантами к письму, сочинению, организации, строительству, и в еврейской общественной жизни начинается новая эра. Существуют еврейские политические партии, издаются журналы. Собираются книги, произведения различных писателей, поэтов, люди объединяются в «союзы». Жизнь становится интереснее, оживлённее, содержательнее… Евреи начинают создавать себе ещё одно гетто в Гарлеме, где улицы красивее, квартиры комфортнее, недалеко от «Центрального парка», заменяющего Бродвей и Гранд-стрит.
Туда переезжают американские иммигранты, работающие подрядчиками, высокооплачиваемые рабочие, и со временем центр Гарлема становится густонаселённым еврейским центром Нью-Йорка. Центральный парк тоже становится еврейским, люди ходят туда подышать свежим воздухом. Люди там гуляют. Там все встречаются, идут дебаты, дискуссии продолжаются до полуночи.
С другой стороны от нас, парк ещё красивее. Здесь больше красивых улиц и домов, очень большой музей, прекрасные отели, замечательные кафе и рестораны, великолепные памятники и ещё много улиц, ведущих к берегам Гудзона, но мы туда никогда не ходим. Там живут христиане, настоящие американцы, они очень богато одеваются, они тихие, благородные, воспитанные, но смотрят на нас так, что мы содрогаемся. Здесь мы чувствуем себя неуютно, и мы возвращаемся на другую сторону Центрального парка, в еврейский квартал Гарлема. Мы редко встречаем других евреев — евреев из Западной Европы, которые устроены неплохо. Они занимают гораздо более высокое положение в политической, экономической и культурной жизни страны. Они живут в Америке гораздо дольше, чем мы, и уже давно адаптировались к американской жизни. Они являются создателями или владельцами крупных компаний и занимают большое место в крупных отраслях. Беднейшие из них — служащие, государственные чиновники или учителя. Немецкие евреи не имеют с нами никаких контактов. В лучшем случае они создают организации, которые причиняют нам, ещё больше страданий. Там учили детей как себя вести, как одеваться чисто, как есть. Обучали держать нож и вилку, пользоваться носовым платком, и тому как научиться читать, писать и говорить по-английски. Как мы можем рассредоточиться по всей стране, чтобы не попадаться так часто на глаза друг другу. Они были нашими благодетелями. Они создали для нас благотворительные организации, чтобы помочь нам в трудную минуту. Но их благосклонность была нам неприятна. Всей своей деятельностью они постоянно хотели стереть в нас малейшее еврейство и превратить в 100-процентных американцев.
Конечно, были исключения. Были и те, кто понимал нас, русских и польских евреев, ценил наш идеализм, нашу