Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
И действительно, паника разразилась, по крайней мере на уровнях технических структур и руководителей PRT. Она не имела серьёзных последствий, потому что репрессии всё равно уничтожали нас, с фильтрами или без них.
Тем не менее она сильно отвлекала нас от центральных забот и одновременно имела моменты, где трагедия и комедия переплетались, как будет видно ниже.
Только мы реорганизовали Политбюро — которое функционировало в Буэнос-Айресе, — я получил срочный запрос на встречу от Херардо, ответственного за пропаганду регионального руководства в Росарио, который настоял на личной встрече только со мной.
Заинтригованный и обеспокоенный, я пошёл на встречу и нашёл Херардо очень нервным. После нескольких обходных способов начать разговор он сказал мне, что секретариат Росарио задержал Хорхе, политического руководителя региона, потому что были уверены, что тот был завербован службами безопасности.
Услышав это, моё внутреннее убеждение подтвердилось: страх перед инфильтрацией был хуже самой инфильтрации, и я решил не слушать дальнейших аргументов. Я подумал, что если начать принимать аргументацию и открывать расследования при каждой подозрительной ситуации, которая превращалась бы в уверенность, это могло бы вызвать цепную реакцию, где каждый будет подозревать каждого, и тогда кто будет расследовать кого?
Следовательно, нужно было защищать Хорхе вслепую, даже рискуя ошибкой.
Вот такие решения испытывают лидерские качества, даже у тех, кто считается «на выброс».
Я едва успел отменить другие дела, и мы с Херардо немедленно сели в машину и направились в Росарио.
По пути я не мог не слушать аргументы подозрений, которые подтвердили мои опасения относительно развития крайне опасной субъективности. Члены секретариата связали ряд реальных событий таким образом, что они могли быть объяснены только присутствием провокатора. Разумеется, речь не шла о злонамеренности, а о необходимости духа найти рациональные — и прежде всего быстрые — объяснения серьёзным проблемам с потерями, которые мы терпели. (Выражение «Один инфильтратор справится с тысячей смелых» — чрезвычайно соблазнительное объяснение, чтобы не вникать в глубины, касающиеся самокритики и других более болезненных соображений.)
Пока Херардо говорил возбуждённо, я осознавал, что сама привычка так цеплять факты может быть, по сути, провокацией. Так или иначе, все возможности были открыты.
Я не претендую на то, что моё преимущество заключалось в более спокойном духе, как по милости Бога или Природы. Необходимость — как известно — имеет лицо еретика, и на моих должностях я не мог позволить себе потерять спокойствие. С другой стороны, я изучал опыт других революций, особенно советских с их сталинской паранойей. (Как известно, очень умная нацистская инфильтрация — перед вторжением в СССР — заставила Сталина не доверять своим генералам и устроить кровавую чистку, лишившую его ценных офицеров для остановки стремительного вторжения Германии. Но не только это: в разгар войны советские, оставшиеся в тылу врага и сумевшие прорваться к своим частям, систематически изолировались в лучшем случае, а также иногда расстреливались «предварительно».) «Резать по здоровой ткани» называется эта мера защиты сообщества ценой тысяч невинных, поведение, вытекающее из дарвиновского, отнюдь не цивилизованного критерия, который, разумеется, PRT энергично отвергала.
Наполненный этими мыслями и тревогами, я, сопровождаемый человеком, который не переставал спорить с товарищем, прибыл в Росарио, чтобы «вступить в руководство».
Прибыв в Росарио, мы направились прямо в дом, где был задержан Хорхе. Остальные члены секретариата ждали там.
После обычных приветствий я потребовал освободить его. Они сопротивлялись, предлагая сначала выслушать их доводы. Но я настаивал с полной энергией. Любая дискуссия по этому вопросу означала бы допустить сомнения с моей стороны.
Так меня провели в комнату заключённого. Когда он увидел меня, сначала подумал, что я организовал его задержание, и встал, сильно взволнованный.
— Что происходит, брат, мы все с ума сошли? — почти крикнул он.
— Спокойно, спокойно… Здесь недоразумение, — сказал я.
Тем не менее мне стоило усилий успокоить его и одновременно потребовать дисциплины, чтобы он последовал за мной.
Я не мог оставить его в Росарио в таких обстоятельствах и потому решил привезти его со мной в Буэнос-Айрес.
Вернувшись в Буэнос-Айрес и прежде чем приступить ко множеству выстроившихся задач, я столкнулся с ещё одной «сюрпризной» ситуацией.
Матияс, тайный руководитель контрразведывательного аппарата PRT, был задержан членами инфраструктурной группы Политбюро. Мотив был в том, что Матияс — выполняя свои функции — расследовал товарища, который одновременно был доверенным лицом этой группы.
Теперь, подозревая невинного, подозрение обращалось против самого подозревающего — настоящая игра слов, которую можно было бы оценить в менее трагических обстоятельствах.
На этот раз задержание было проведено по всем правилам. Осталось только, чтобы «подсудимому» зачитали его права. Более того, место способствовало атмосфере «суда и наказания». «Народная тюрьма» — гордость инженерной мысли PRT — была построена под домом среднего класса на Авениде дель Трабахо, со стороны района Матадерос.
Прибыв в дом, меня ввели в шкаф. Дверь закрылась, и весь этаж тихо начал опускаться вниз. В разгар напряжения — и став своего рода deus ex machina в этом «театре операций» — у меня была мгновенная мысль, что это дело сарратеньо; я представил Рейно, контролирующего все технические детали.
Когда лифт опустился, я вышел в небольшое подземное помещение — «дежурную» комнату, к которой примыкали двери двух камер для заключённых. Всё было чисто и аскетично, почти монашески.
В одной из камер находился Матияс, совсем не нервничавший, скорее раздражённый и сильно обеспокоенный.
Я тепло его поприветствовал, как на обычной встрече, и попросил объяснить причины своих подозрений относительно того товарища, «подозрительное» поведение которого вызвало реакцию остальных.
Затем он подробно изложил всю историю: предшествующие события, действия и отношения, которые, казалось, компрометировали данного бойца.
Я же счёл, что его доводы несостоятельны, учитывая обстоятельства, наш оперативный стиль и бесчисленные «концы», оставленные на пути действия, вопреки всем мерам безопасности.
Кроме того, я попросил Матияса дать подробности о стиле работы и критериях службы контрразведки, которой он руководил, поскольку я, его непосредственный начальник, ещё не успел ознакомиться с ними.
В тот момент я помнил, что когда мы решили организовать эту «службу» по предложению Сантучо, она была задумана как самоинфильтрация партии в саму себя. Сеть, которая исходила от генерального секретаря и распространялась по всей структуре через механизм вербовки. Но так как она подчинялась напрямую генеральному секретарю, я не знал оперативных деталей и членов сети, а знал лишь результаты, которые — если говорить прямо — были довольно скромными. Само существование службы контрразведки