Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
Сантучо опирался на марксистскую теорию для интерпретации поведения, считая, что люди — это то, что они делают; что существование определяет сознание. Но одновременно — повторяю — он был чрезвычайно простым человеком, даже при формулировке теорий, извлечённых из книг. Как известно каждому, кто сталкивался с Гегелем, нелегко «перевести на простой язык» этого немецкого мыслителя с тёмным языком. К тому же бихевиоризм Сантучо не происходил из изучения психологии; возможно, он даже не знал о североамериканской школе бихевиоризма. Это было результатом его интерпретации материализма в поведении людей (для Сантучо «психологические типы», сформулированные, например, Юнгом, были скорее «социологическими типами»). Неразбериха, преобладание «ремесленного стиля», пустословие, формализм, недисциплинированность и т. д., причины халатности, приписывались «мелкобуржуазному» характеру, пресловутому индивидуализму этого социального слоя, противоречащему добродетелям «пролетарской дисциплины». Этот своеобразный бихевиоризм проявлялся также в линейном доверии к практике и коллективному контролю через критику и самокритику как средство перевоспитания. Поэтому хотя Роби был неумолим в критике, он проявлял меньшую строгость при применении санкций и был откровенно великодушен, предоставляя возможность исправить ошибки через новую практику.
Я неоднократно упоминал язык и дикцию Сантучо. Я сказал, что он не был «оратором» в привычном смысле, «риториком». С другой стороны, у него почти не было возможности выступать на массовых публичных мероприятиях, как и у большинства членов Политбюро. Он использовал очень точный язык, ценя каждое слово и избегая расточительства. Избыточное использование прилагательных в его текстах было следствием собственной логики политики PRT, и даже в этом случае он применял их точно.
Отношения Сантучо с партнёршей также могли отражать напряжение между его страстями и самоконтролем. Было очевидно, что Роби любил Лилиану больше, чем это обычно бывает в «супружеской» норме. Он был по-настоящему «влюблён» в неё. Можно представить себе, как он старался отделить свои любовные чувства при оценке или критике действий Лилианы как активистки. И это осложнялось угодническим отношением некоторых товарищей, которые видели её не как Лилиану, а как «партнёршу команданте». Для Роби это не могло быть просто, когда нужно было оценить или критиковать активистское поведение собственной жены. Разумеется, хуже всего приходилось ей.
В тех случаях, когда я находился дома, работая с Сантучо, пока Лилиана была вне дома — устраивая встречи, передавая сообщения, организуя пропаганду, — каждый раз, когда она задерживалась, как это бывало обычно, я ощущал едва заметное беспокойство Роби, хотя он и контролировал свои эмоции. Я ощущал его скрытую тревогу, когда минуты задержки были достаточны, чтобы обратить на себя внимание, но недостаточны для тревоги. И я замечал это в том промежуточном состоянии между глубиной и уклончивостью его взгляда. И теперь я понимаю, не зная этого тогда, что это был тот Сантучо, ради которого мы без колебаний рисковали телом. Потому что он не был всесильным, а был тем, кто мог действовать вопреки всему.
В конце 1975 года, когда Видела взял на себя командование репрессиями в Аргентине — Тройная А была заменена на оперативные группы, — когда армия отказывалась брать пленных и объявлять их таковыми, и начиналась, следовательно, система похищений и исчезновений, были захвачены три дочери Робби — ещё совсем девочки — вместе с его золовкой Офелией, женой Асдрубала Сантучо, — который, в свою очередь, был убит в Тукумане несколькими месяцами ранее; также забрали Марио, младенца, и дочерей Офелии. Все они были задержаны в одном доме в Большом Буэнос-Айресе.
Во главе стола Политбюро, на постоянной сессии, Сантучо председательствует на, возможно, самом трудном дебате в своей жизни.
Мы ждём Эдуардо Мербилья, который отправился проводить интенсивное и опасное расследование возможного местонахождения детей и Офелии; прежде всего намерений военных.
Мы понимаем, что возможности воображения не смогут превзойти реальность. Все думают о попытке шантажа со стороны репрессивных сил, и придётся принимать чрезвычайно серьёзные решения. Никто не осмеливается высказать своё мнение. Возможные варианты столь многочисленны…
Снова и снова мы монотонно перебираем факты, насколько они известны, все фрагментарные. Мы делаем это с осторожными словами, боясь сказать что-то банальное.
Задержаны на дне рождения — полицией или военными? Офелия, её дочери и дочери Робби, а также Марио, младенец, сын Лилианы. Что Мариито делал в этом доме?
(Мы могли бы воспользоваться лёгким приёмом эпических рассказов, повествований, которыми герои истории обычно вдохновляют себя на собственные подвиги: креольские матери, приносящие своих детей в жертву Белграно ради защиты молодой родины; Сталин, отвечающий Гитлеру: «Я не меняю солдата на генерала», когда нацист предлагал жизнь своего сына в обмен на немецкого генерала; генерал фаланги Москардо, защитник Алькасара Толедо, отвергающий шантаж астурийцев и говорящий своему сыну на другом конце телефона, в руках врага и готовому к расстрелу: «Кричи: „Да здравствует Испания!“»; мать кубинского мамбисе, получившая известие о том, что её сын в плену у гачупинов, и отрицающая это: «Если он в плену, значит, это не мой сын», но когда информатор уточняет: «Нет, девочка, он ранен», она восклицает: «А, тогда это мой сын!» — все эти стимулы, накопленные мифы, переписываемые в народных корридах или боевых песнях, действуют как шум битвы, мешающий увидеть глаза врага, и объясняют, почему обычные люди могут убивать обычных людей. Однако какая разница между чтением этих историй в книгах, их изображением Гоей на холсте или на киноэкране и жизнью здесь и сейчас, рядом с Робби, отцом трёх почти подростковых девочек — уже лишившихся матери в расстрелах в Трелеве — и младенца.)
Вот «отец», столкнувшийся с команданте Сантучо, молча.
Его взгляд застывает в этом промежуточном состоянии между глубиной и уходом, которое, как мне кажется, я замечаю в определённые моменты. Он смотрит на всех и, кажется, никого не видит. Его лицо ничего не выражает. Крайнее напряжение между «отцом» и «начальником». Это сегодня, это сейчас — и, возможно, как никогда — мы можем увидеть «то самое», что делает его (или что