Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Воскресенье проходило между формальной встречей организации и неформальными разговорами друзей. Лёгкая закуска, несколько тостов, рекомендации и новые рекомендации от Робби. Прежде всего — забота о единстве партии, слаженной работе её органов, регулярности печати, росте влияния в рабочем движении и дозированной вооружённой активности — для постоянного давления на диктатуру, — но без риска крупных сил до начала нового массового подъёма.

Сумерки опускаются.

С полутёмного четвёртого этажа мы видим движение на Панамерикане, ведя, как мы тогда не знали, последний разговор этой группы.

Гринго Мена ушёл. Бенито собирал свои вещи. Робби и я обсуждали Фиделя, Очоа и Пинейро, как вести дела с каждым из этих ключевых людей на Кубе. Время от времени обсуждали состав Политбюро. Я настаивал, что лучший кандидат на вакантное место — Эдуардо Мербилья (который работал как прикомандированный, не будучи полноправным членом, как я уже говорил). Робби же настаивал на Хулио Оропеле, рабочем из Кордовы, чтобы сохранить «классовый вес», который сильно ослабел после потерь.

(Я участвовал — и тогда не осознавал этого! — в последнем разговоре с Робби, Команданте, человеком, которого всего шесть лет назад впервые услышал, в маске, в квартире в Баррио Норте.

«…Хулио Оропель», «классовый вес…»

Слова, слова, и снова — насколько верна моя память — всплывают перед глазами в этом финальном сумеречном свете Вилья Мартелли.)

Вечером Бенито и я ушли, договорившись встретиться на следующий день после полудня, когда должна была завершиться встреча Сантучо с Фирменичем. Короткая встреча, только чтобы узнать результат совещания и попрощаться с Робби.

В квартире остались Сантучо, Лилиана, Мена, его спутница и маленький Рамиро, сын Мены. На этаж ниже жил Эдуардо Мербилья с женой и детьми.

В доме не было охраны, и оружия было немного: пистолет Браунинг с прицельной планкой, подаренный кубинцами Робби, обычные Браунинги, которые мы использовали для самозащиты, и тяжёлый Магнус, которым Гринго Мена владел обеими руками.

На следующий день, 19 июля 1976 года, Сантучо не вышел из дома, как планировалось, потому что встреча с Фирменичем не состоялась. Энрике Гертель, секретарь Сантучо, пришёл на предварительную встречу с делегатом Монтонирос, но никого не оказалось. Такие вещи случались и не вызывали сильного беспокойства.

Позднее утром, по-видимому, вернулся Бенито Уртеага с маленьким сыном. Тем временем хозяева квартиры, Гринго и его спутница продолжали свои встречи и другие дела. В одной из таких встреч был задержан Мена на станции Лисандро де ла Торре, недалеко оттуда. Судя по всему, у него был квитанция на аренду небулайзера с указанием адреса квартиры.

Между двумя и тремя часами дня я выходил из одного из запасных домов Политбюро в Мартинесе. Я шёл с Гильермо, собираясь оставить его на Панамерикане и направиться в Вилья Мартелли.

Я остановился на автозаправке и позвонил в квартиру Мены, назвав пароль, чтобы активировать сигнал опасности, то есть меру предосторожности, которую мы всегда принимали перед визитом в дом. В этот раз это был телефон и слово «Флорес».

— Алло, говорит Флорес.

С другой стороны линии раздался незнакомый голос, свободный и раскованный:

— Флорес? Что скажете, Флорес, как дела? Мы вас ждём.

По одной из тех уловок разума я подумал, что телефоны перепутались. Я настойчиво пытался ещё минуту, потом положил трубку, так как у нас была информация, что Федеральная полиция может подключиться к любому телефону меньше чем за десять минут.

Сразу же я приказал Гильермо прекратить все действия и ждать новых указаний, и направился к другой телефонной станции, чтобы позвонить снова.

Подъезжая к проспекту Хенераль Пас по Панамерикане, я посмотрел в окно четвёртого этажа и увидел его полностью открытым, с включённым светом. Этого было достаточно.

Тем не менее я нашёл другой телефон в районе Сааведра.

— Алло, говорит дон Луис.

И другой незнакомый голос ответил мне. Катастрофа подтвердилась.

Позже мы узнали, что патруль армии под командованием капитана Леонетти напал на квартиру, и в перестрелке капитан погиб, а Бенито Уртеага и Марио Роберто Сантучо были смертельно ранены. Лилиана Дельфино, Доминго Мена и Лилиана Ланчиллотто, его спутница, входят в длинный список задержанных-исчезнувших. В другом конце района днём был похищен Энрике Гертель, также попавший в печальный список.

Меня много раз спрашивали, что я чувствовал в тот момент. Я не могу ответить. Мои чувства были подавлены, скрыты немедленными действиями. Было как будто артиллерия противника поразила Генеральный штаб, и окопы уступили.

Я автоматически принял командование и занялся устранением пробелов.

Я был мозгом, который думал, и телом, которое действовало.

Идея-ощущение, что враг опоздал, — единственное чувство, которое я запомнил из последующих дней. Так я написал даже в первом редакционном материале нашей газеты «Эль Комбатенте» о событиях: «Враг опоздал с разрушительным ударом, потому что Команданте Сантучо сумел сформировать коллективное тело, которое стало его наследием…».

Я знаю, что сегодня эти слова могут звучать напыщенно или трагикомично, но тогда они выражали подлинное осознанное чувство. Не знаю, что происходило в моём подсознании.

И если выйти за рамки линейного видения «победы» или «поражения» — а тем более «успеха» или «неудачи», или других возможных исходов, — я не ошибался. Все остальные и я сами продолжали оставаться — как я сказал вначале — людьми с большими или меньшими талантами. Разумеется, как и Робби, мы многому научились и накопили опыт, и таким образом дистанция с ним постепенно растворялась в коллективном духе, который его превосходил и пережил эпоху.

Не раз говорили, что влияние Робби объясняется тем, что он был синтезом коллективного сознания PRT, выше личных особенностей.

Тем не менее я считаю, что — хотя сказанное выше является частью истины — недостаточно говорить только о «сознании».

Потому что Марио Роберто Сантучо, больше чем сознание, был воплощением желания — того комплекса противоречивых и в то же время согласованных импульсов, которые движут человеческим поведением; коллективной бессознательной страстью, которая через особую практику — в данном случае, учитывая обстоятельства, через вооружённую борьбу — стремилась превратиться в осознанную мысль, в новую форму социального сознания.

Через месяц после смерти Марио Роберто Сантучо, когда я уже занял пост Генерального секретаря PRT и, следовательно, возглавил ERP, мне пришлось столкнуться с худшей из ситуаций: коллективной паникой из-за своего рода «синдрома фильтра». Мы все были обеспокоены возможной инфильтрацией со стороны