Саперы - Игорь Ефимович Чернов
После этого стоило вдалеке показаться немецкой авиации, как шоссе сразу пустело: машины загоняли в лес, люди врассыпную прятались за деревья. Было много хуже, когда такое случалось на тех участках шоссе, где лес был далеко.
Вскоре колонна прошла мимо нашего полевого аэродрома. Летное поле было обильно усеяно воронками от бомб. За ограждением из колючей проволоки валялись остатки сгоревших и искореженных истребителей. На шоссе стояли несколько летчиков, они попросились к нам в машины. Мы потеснились и подобрали их. Спросили: не они ли сейчас прикрывали нас? Нет, не они. Неожиданный удар по аэродрому немцы нанесли еще в четыре часа, и почти никто не успел взлететь. К тому же часть летного состава еще с субботы оказалась в городских отпусках. Очевидно, здесь информация об обстановке на границе оказалась хуже, чем у нас.
Прошли через городок Варену, пока еще такой же чистенький и по-воскресному безмятежный, как и Меречи до бомбежки. Жители, среди которых по главной улице прогуливались и командиры местного литовского гарнизона с женами, с недоумением поглядывали на нашу колонну, на раненых в кровавых повязках. Но вот и Варена позади, а через десять — пятнадцать минут и над ней, за лесом, закружились фашистские стервятники и поднялись клубы дыма.
Верст за двадцать до Вильно, уже под вечер, колонну остановили Аксючиц и Меренков, которые пытались из Вильно связаться со штабом округа. Рассредоточили по лесу машины и людей; я доложил о движении колонны, о людских потерях, о том, что отстали трактора и конный обоз, а также сообщил, что приказал сбросить с машин все, кроме продовольствия, и разместить в них весь личный состав.
Аксючиц одобрил мои действия и разрешил сдать командование колонной кадровому командиру, такому же начальнику участка, как и Меренков, капитану Карлову.
Вечерело. Глухо доносились разрывы: немцы бомбили Вильно. А вот и у нас крики: «Воздух! Воздух!» Вдоль шоссе на малой высоте выросла группа немецких бомбардировщиков. И будто кто по радио их наводит с земли: перестроились над нами в круг и начали бомбить и поливать из пулеметов. Лежу на спине у толстой березы и, провожая глазами бомбы, прикидываю: моя! нет, не моя! опять не моя! Почти свою все же прозевал. Меня перевернуло, ударило о дерево, осыпало землей и ветками. Превозмогая боль, приподнялся, увидел Меренкова: тот невозмутимо стоит во весь рост под деревом, попыхивая трубкой, будто ничего кругом не происходит. Рядом со мной капитан Григорьев прижал к земле, прикрыв своим телом, пятилетнюю дочурку: не успел ее отправить. Слава богу, оба живы и невредимы.
Самолеты ушли. У нас новые раненые, есть убитые. Из соседней рощи привели человека в форме нашей милиции, руки скручены ремнем, лицо в крови, за спиной переносная рация. По-русски почти не говорит. Схватили его тут же, во время бомбежки: он корректировал действия своих самолетов, значит, и на нас навел. Аксючиц, сжав кулаки, сверкая огненными глазами, кивнул на землю и приказал: «Только подальше!»
Шпиона увели. Вскоре раздался одиночный выстрел.
Тишина. Не слышно бомбежки и со стороны Вильно. Аксючиц велел выводить машины, постараться проскочить Вильно между двумя налетами и уехал. Нашему участку с батальоном было приказано задержаться, пока не подойдут трактора и конный обоз.
Бойцы уже дремали около машин и под ними, когда наконец на шоссе появились несколько тракторов «НАТИ», а за ними на взмыленных лошадях уцелевшие из конного обоза. Выяснилось, что кони дальше идти не могут; километрах в четырех их из леса обстреляли автоматчики, и они все время шли рысью или галопом, все в мыле, ноги дрожат, да и с тракторами дело обстояло не лучше: горючее на пределе.
Меренков сам осмотрел трактора и коней, приказал технику и повозки сжечь, а лошадей отвести подальше в лес и, сняв всю сбрую, особенно уздечки, отпустить на свободу. Приказ выполнили быстро. Я сам выпряг свою любимую верховую Звездочку, снял сбрую, вытер травой пену, поцеловал, отвел в лес и отпустил.
Вскоре километрах в трех позади нас транспортные самолеты противника выбросили на парашютах десант автоматчиков. Поглядывая на купола парашютов, Меренков приказал мне: «Командуйте, батенька мой, полный на Вильно! На головную и на замыкающую машины — по пулемету!»
Перед спуском к Вильно втянулись в лесок, над городом зависли немецкие бомбардировщики, бомбили центр и станцию. Еще выше, над ними, вели воздушный бой наши и немецкие истребители. Решили переждать бомбежку, и когда самолеты ушли, колонна быстро спустилась к городу, но и на мосту, и в центре вновь попала под налет вражеской авиации. Так, под огнем, и шли через город. На центральной улице на каком-то высоком крыльце стоял Аксючиц и, не обращая внимания на самолеты и разрывы, зло подгонял замешкавшихся шоферов, а то вдруг сам останавливал машину и приказывал потесниться и принять в кузов беженцев — женщин и детей, ручейками стекавшихся из переулков с узлами, чемоданами, детскими колясками.
Проскочили Вильно, за городом остановились. Позади дымили пожары, особенно сильные в районе станции и складов горючего.
Подъехал Аксючиц, сказал, что из Кальварии, где располагалось одно из соседних УНС, почти никто не смог вырваться. Ему удалось связаться из Вильно с Минском. Нам приказано к утру быть там для переформирования и вооружения.
Двигались всю ночь, не зажигая фар. Дорога стала хуже, в темноте машины натыкались одна на другую, сползали в кюветы. Вдоль дороги брели все растущие вереницы беженцев — старики, женщины, дети. Мужчин почти не видно. Некоторые катили детские коляски или ручные тележки, загруженные домашним скарбом. Аксючиц приказал брать в машины женщин с детьми, но всех взять было невозможно.
Среди ночи над дорогой прошли немецкие самолеты и обстреляли ее из пулеметов — еще кого-то унесла смерть. Запретили курить и зажигать спички.
Перед рассветом сильно похолодало. Голодные, измотанные люди не спали, подремывали, рискуя сорваться с кузова под колеса своих же машин. И все брели и брели беженцы. Начинался второй день войны.
Я заметил у дороги седого старика. Одной рукой он опирался на палку, другой поддерживал такую же древнюю женщину. Остановив машину, предложил старикам грузиться в кузов.
— Спасибо, сынок. Но мы свое пожили, посадите лучше двух